Одеяло на соседней койке зашевелилось, и из белого шара на подушке раздалось мычание. Непонятное с лексической точки зрения, но вполне ясное с эмоциональной. От военных начальников, начиная с определённого звания и должности, эмоции транслировались только две: призыв к подвигу и героизму, к которым в мирное время приравнивались покраска деревьев и приведение в порядок территорий воинских частей, или глубокая благодарность и признательность партии, государю императору или Господу за всё. Лежавший под одеялом, судя по мычанию, умудрился как-то соединить обе эмоции вместе.
— Да что ж за крест-то такой мне, то с глухими, то с немыми, — вроде бы себе под нос пробормотал Андрей Ильич, подхватываясь и подходя в поле зрения забинтованной головы. Судя по тому, как хрюкнул Ершаков, себе под нос у Деда не получилось.
— Товарищ Костенко, докладывает майор госбезопасности Березин! — вытянувшись вполне по-молодому, начал он. — В результате авианалёта на Елецком направлении вами были получены тяжелейшие травмы. Силами лечсостава «четырёхсотого» сортировочно-эвакуационного госпиталя города Тамбова удалось сохранить вам жизнь. Врачи уверены в благополучном исходе. Нижняя и верхняя челюсти у вас в шинах, открывать рот пока нельзя.
В мычании из-под бинтов послышалась ярость. Слов понять по-прежнему было нельзя, но почему-то казалось, что новых там не было ни единого, сплошь знакомые — явно не о поэзии или изобразительном искусстве пытался говорить генерал.
Из-под одеяла показалась правая рука, крупная, с белыми сабельными шрамами на кисти и пальцах, частью сросшихся криво. Три пальца сложились щепотью, будто заместитель командующего Юго-Западным фронтом собирался перекрестить товарища майора. Хотя он, с его боевым опытом в кавалерии, крестил больше шашкой, и многих — напоследок.
Андрей Ильич поднял с табуретки Николина карандаш и обошёл ложе генерала-лейтенанта. Хотя тут все были в больничном, без званий и знаков различия, он по долгу службы знал всех и всё.
Большие пальцы со второго раза ухватили огрызок карандаша, который почти потерялся в них. На подложенном под руку планшете, на листе бумаги появились буквы: «ПРИ…».
— Фёдор Яковлевич, время дорого, — перебил бесстрашный дед генерала-лейтенанта. Молчавшего, впрочем, а теперь запыхтевшего там, в белом клубке с жёлтыми пятнами йода. — Вы пишете первые буквы, я проговариваю вслух. Если верно — поднимаете большой палец, если нет — указательный.
Пыхтение в бинтах стихло. На бумаге появилось: «Ка…».
— Капитан, — напряжённо перевёл-дополнил Березин.
Большой палец на левой руке, на которой был аппарат, но выше локтя, показал, что госбезопасность угадала слово по двум буквам.
«Пе…» — вывел карандаш.
— Пригласить вашего адъютанта, капитана Василия Ивановича Петровича? — да, в части догадок и разгадок с НКВД соревноваться было глупо. И большой палец генерала-лейтенанта аж подпрыгнул над койкой. И в бинтах снова раздался стон-рычание. Больно было, наверное.
Березин поднялся и выглянул за дверь:
— Серёжа, капитана Петровича сюда. Товарищ Костенко требует. Одного, — едва слышно донеслось оттуда.
Капитан влетел, едва не своротив дверной косяк загипсованной рукой, но даже не заметил этого, вытянувшись перед койкой генерала:
— Товарищ генерал-лейтенант, капитан… — начал было он, но Березин, удивляя, наверное, даже себя, отмахнулся.
— Тише, товарищ Петрович, тише. Это госпиталь, тут раненые, не нужно шуметь. Присядьте.
Вероятно, о том, кто сидел в палате, которую охраняло аж два отделения дзержинцев, генеральский адъютант знал. Может, тот же Мальцев по дороге просветил. Он осторожно уселся рядом с пожилым штатским, говорившим так, что не хотелось ни спорить, ни перебивать. Тем более, палец товарища Костенко команду «Присядьте» продублировал. Кажется.
— Пока Фёдор Яковлевич не может говорить из-за ранения. Но у нас ситуация безотлагательная. Полагаю, он вызвал вас, чтобы подготовить приказ.
Капитан неловко, одной здоровой рукой, выдернул из-за спины планшет, зажал между колен и открыл. А потом вытянул оттуда желтовато-серый лист бумаги.
— Я должен передать бланк оперативного приказа товарищу майору? — уточнил он у белой головы замкомфронта.
Над койкой поднялся большой палец.
— Пишу, товарищ Костенко, — Березин сел так, чтобы лучше видеть то, что выводил генеральский карандаш, которого было не разглядеть в огромной лапе. На коленях у чекиста появился тот вытертый добела портфельчик, а в руке — авторучка. Сам он в это время внимательно изучал лист, положенный на портфель.
Бланк приказа по фронту, оформленный строго по формуляру. Номер, пометка через дробь: оп, «оперативный». Внизу стояла подпись и расшифровка: начальник штаба Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Бодин П. И.
По дрогнувшей брови товарища Деда вряд ли можно было понять что-то конкретное. И такое условное нарушение дисциплины при работе с документами могло, наверное, вызвать у него раздражение и желание сообщить об этом куда и кому следует. А может, он узнал подпись Павла Ивановича, с которым был знаком с Туркестана, с той заварухи в Восточной Бухаре, когда Бодин ещё тоже не был генерал-лейтенантом.
Но думать об этом было некому. Ершаков, усевшись на своей койке, смотрел за происходящим, щуря серые глаза. Капитан перестал, кажется, дышать.
«Нача…» — вывел карандаш.
— Начальнику гарнизона города Тамбова Вальцу Ю. В., — вопросительная интонация в голосе Березина появилась только в самом конце. Большой палец подтвердил.
«В свя…»
— В связи с потерей двух зенитных батарей в результате вражеской диверсии и ожидаемым авианалётом на город, приказываю, — как Дед умудрялся говорить новое предложение, продолжая писать предыдущее, было непонятно. Командарм кашлянул, кажется, с восхищением. Большой палец замкомфронта не опускался.
— Пункт один: немедленно привести в боевую готовность все имеющиеся в городе средства противовоздушной обороны, — чекист не стал дожидаться каракулей на листе под рукой Костенко. Только на большой палец покосился. Тот не дрогнул.
— Пункт два: в кратчайший срок изыскать возможность для восполнения потерянных орудий. Основным источником считаю 733-й зенитно-артиллерийский полк, дислоцированный в области. В случае невозможности оперативного получения орудий от них, немедленно запросить из резерва командования зоны ПВО Орловского военного округа.
Ершаков только крякнул. Адъютант таращил глаза на перо авторучки, что летало над листом, выводя идеально ровные строки, и по форме, и по содержанию.
— Пункт три: Для координации всех сил и привлечения ресурсов города, включая мобилизацию населения и техники, вопрос о незамедлительном усилении ПВО поставить перед Тамбовским городским комитетом обороны под председательством первого секретаря обкома ВКП(б) Н. А. Логинова. И ниже: О принятых мерах и ходе выполнения приказа доложить мне незамедлительно.
Правая рука Костенко отшвырнула карандаш ввиду его совершенной бесполезности. Оба больших пальца теперь подтверждали полную правильность текста приказа.
— Вашу подпись, Фёдор Яковлевич, — прозвучало это от Деда как-то привычно, больше похоже на требование, чем на просьбу, но внимания никто не обратил.
Генерал-лейтенант нащупал авторучку, Березин подвёл его ладонь к нужному месту. И рядом с расшифровкой «Заместитель командующего войсками Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Ф. Я. Костенко» появился автограф. И дата.
— Разрешите доставить приказ Юрию Владимировичу незамедлительно? — пробегая глазами по строчкам, им же самим написанными, спросил Березин.
Из бинтов что-то промычали отрывисто.
— Есть — выполнять! Служу Советскому Союзу! — ответил, поднявшись и выпрямившись, майор госбезопасности генералу-лейтенанту.
— Василий Иванович, благодарю за содействие, вы свободны, — перевёл он взгляд на адъютанта. Тот кивнул и выскочил за дверь, на этот раз вынося гипс бережно, впереди себя. Видимо, приложился всё-таки, забегая, но виду так и не подал. — Филипп Афанасьевич, после договорим. Пора мне.
Сероглазый кивнул и тоже показал товарищу Деду большой палец.
— Спи, Ваня, набирайся сил. Глядишь, и не придётся вас всех по вокзалам да по подвалам-то таскать, от бомб прятать, — негромко добавил старый чекист, глядя на Николина. Который продолжал лежать на крайней правой от входа койке. Сипло дыша. Иногда вздрагивая всем телом и морщась. Не просыпаясь. Или, скорее, не приходя в сознание.
Я очнулся среди ночи. Во рту было сухо и погано, язык шаркал по нёбу, как будто вместо него был обломок кирпича. Повернулся, замычав от неожиданной боли в правом боку, в трёх местах. Пальцы нащупали бинты. Память догнала позже.
Взрыв. Бомбардировка Тамбова, накрыло самый центр города. Не спасла противовоздушная оборона. Наверное, много народу погибло. Но мне надо было вставать и заниматься теми, другими. Теми, кто выжил тогда и жил сейчас, кому можно и нужно было помочь. Живым. И начать стоило с неё.
На койке у противоположной стены зашевелилось одеяло. Чиркнула спичка, осветив неожиданно середину лежавшей фигуры. Ну да, если держать коробок на вытянутой руке, которая к тому же не сгибалась в аппарате, иначе и не зажечь. Огонёк полетел выше, заплясало пламя спиртовки. Оно осветило лицо сероглазого командарма, изрезанное глубокими, контрастными в таком освещении морщинами. Он открывал рот. Наверное, говорил что-то. Это хорошо, говорить может, подвижность в норме. Я только кивнул, свешивая ноги на холодный пол, крашеный скучной красно-коричневой масляной краской. Мороз пошёл по ступням, голеням и икрам, будто помогая проснуться. Да, компотик, что принесла Костакова, точно был «заряженным», не зря мне глаза её подозрительными показались. Интересно, сегодня ещё сегодня, или уже завтра? Или послезавтра? Никогда не любил вот так отрубаться среди дня — потом ходишь, как дурак, не понимая, что вокруг, в каком ты времени? Сейчас было проще. Вокруг был госпиталь, за ним — Тамбов, сорок первый год, и кругом война. Великая война, которая уже подарила мне две контузии и жену. Но её едва не отняла.
Пить хотелось нещадно, но прикладываться к стакану, своему или тому, что стоял у изголовья большого генерала с забинтованной головой, я не стал. Так вообще никогда в коридор не выйдешь.
Главное — не забыть: говорить мне нельзя. Особенно в коридоре. Не с моим «музыкальным» слухом нынче голосовые упражнения. Образ стоматолога, оказавшегося почему-то с мордой комара из детской книжки Чуковского, где тот был в красном гусарском кивере, подвитых усах, четырёх сапогах и с палашом, пришедший во сне, был очень ярким. От этого гула, да под такой «компот», наверное, ещё и не то могло присниться. Но приснился, почему-то, адаптированный диафильм, виденный когда-то в раннем детстве, где в роли Мухи была Оксана, в ролях её гостей — персонал «четырёхсотого», а в роли Паука-злодея, почему-то Березин. В памяти, прямо во сне, всплыло то детское негодование — вот почему ног и у паука, и у комарика, по четыре, а рук у спасителя с фонариком — только две? У Паука на том слайде, где он руки-ноги крутил Мухе, точно было четыре. Но разгадывать сны разума, рождавшие и откапывающие в недрах памятей таких чудовищ, было некогда.
На выходе из палаты меня предсказуемо остановил конвой. Два бойца стояли в свете тусклой лампочки, что свисала с потолка на витом шнуре, ещё двое угадывались дальше. И из дверей, что вели на лестницу, кто-то выглядывал. Они что-то говорили, делая строгие лица. Наверняка, страшным специальным шёпотом, которого бы не испугался только конченный дурак. Или глухой. Я, наверное, по обоим критериям подходил, поэтому только кивнул и пошёл мимо них в соседнюю палату, шлёпая босыми ногами по крашеному полу. Вспоминая о том, что тапочек в квартиру мы купить так и не успели…
У дверей стояла табуретка. На ней сидел, прислонясь прямой спиной к стене, санитарный казак Коля Чарный. Мой друг.
Я шёл, не отрывая на всякий случай левой ладони от стены коридора. Нет, определённо не стоило увлекаться тут ни обезболом, ни успокоительным. И не помешало бы узнать, чем меня так загрузила Костакова. Полутёмный коридор норовил то в узел завязаться, то пол с потолком местами поменять. Вестибулярный аппарат гудел, наверное, от напряжения, но за общим гулом в голове слышно его не было. Я потянул носом. Коля открыл глаза. Руки у него были сложены на животе. В правой я заметил рукоятку ножа. А вот глаза у сержанта были очень плохими. И запах перегара, лютый, сногсшибательный, подтверждал: этот оловянный блеск был не просто так. Коля был вусмерть пьян. Но, как это бывало с людьми, особенно военными, пережившими сильнейший стресс, ни по движениям, ни по походке понять этого было невозможно.
Я остановился. Мотнул головой в сторону двери.
Он медленно кивнул и положил сложенные ладони под щёку.
«Как она?» — «Нормально, спит».
Я качнул головой чуть вверх и поднял левую бровь.
Он ссутулился, опустив плечи, глубоко вздохнул, едва не снеся меня с ног выхлопом. А потом поднял правую руку и ткнул левой в безымянный палец. С тонким колечком.
«А ты чего тут?» — «А куда мне ещё?.. Раньше-то свою так же стерёг, помнишь?».
Шагнув ближе, я прижал его к себе. Чувствуя, как ходуном ходят его плечи, как стучат зубы, как прыгает подбородок на моём плече. Как отходят в тень Мальцевские, поняв, что тут меня защищать не от кого. Мы простояли так некоторое время, а потом просто опустились на пол под дверью.
Он дёрнул головой, тыча пальцем в рукоять ножа, который как-то неуловимо перекочевал в ножны на ремне.
Я пожал плечами, качнул головой назад, в сторону двери, и развёл чуть руки.
«Я на фронт поеду! Резать буду их!» — «Сам смотри. Тут тоже дел по горло, и враг рядом. Куда они все без тебя?».
Коля сжал кулак и поднёс мне его под самый нос. Я отвёл его в сторону, снова чуть вскидывая голову. Понимая, что показывал он не кулак, а всё то же кольцо на пальце.
«Я обязан за них отомстить, понимаешь⁈» — «Понимаю. Но их не вернуть. А ты это понимаешь?».
Наверное, со стороны наш немой диалог выглядел странно и страшно. Но это была война, и это был военный госпиталь, тут очень многое так выглядело. Безногие и безрукие мальчишки-красноармейцы, старухи с оторванными ногами, дети с выбитыми глазами… Моя работа была здесь. Коля мне бы очень помог, реши он остаться. Но удерживать его я не мог и не собирался. Потому что сам понимал его боль и ужас лучше многих. И боялся представить себя на его месте. Внезапно поняв, что вот только сейчас начал чувствовать весь кошмар этой Великой войны. Когда не цифры пугают, не какие-то гипотетические «двадцать миллионов погибших», а вот это тяжкое, давящее и рвущее душу чувство бессилия. Когда ты понимаешь, что сделать уже ничего нельзя. И остаётся только вспоминать. Степана Марковича Горбатюка, Павла Ивановича Привалова, Мирона Васильевича Краско, Саню Митрохина, Ивана Палыча Костырева, Стёпку-сапёра — хороших людей и отличных бойцов. Петра Семёновича Загорского, Пал Палыча Сироткина, Василия Ивановича Петрова и Рахима — врачей и санитаров, тоже хороших людей. Свету Горелик. Лизу Чибирёву. А теперь вот и Лиду Чарную. Тех, кого вообще не должно было быть ни на этой войне, ни на какой другой. Тех, что должен был танцевать в горсаду, целоваться под липами, бегать в кино, продолжать жить. Тех, кого больше не было.
И моего деда, который никогда не рассказывал об этой войне, я теперь тоже понимал отлично.
Мы сидели в Колей в обнимку. Молча. Он дышал уже ровнее, если смотреть за тем, как поднималась пуговка на кармане гимнастёрки. Звуков я всё равно не слышал.
Поднимаясь, протянул ему руку и кивнул на дверь, до сих пор закрытую. Он поднялся, глянул на неё и кивнул в ответ, не удержав скорбной гримасы. И, кажется, сглотнул, садясь обратно на свою табуретку.
«Вставай давай, нечего тут под дверью сидеть. Пойду я, проведаю?».
«Иди. Береги её. Ох, и повезло же вам…»
Наверное, эти немые фразы можно было переводить и как-то по-другому. Я не стал. Мне казалось, что они с первого раза понимались нами обоими правильно, единственно возможно.
И в том, что нам невероятно повезло, я был уверен куда больше, чем Коля…