— Дмитрий Григорьевич Завиленский, военврач первого ранга, Полоцкий военный госпиталь №431, сейчас дислоцирован в городе Серов, Свердловской области — хрипловато проговорил, поднимаясь неспешно, сухощавый седой мужчина невысокого роста.

Я кивнул ему, когда замолкли аплодисменты, едва не принёсшие товарищу Браверману гипертонический криз, кажется — у него только что пар из ушей не валил. Сам же я продолжал вглядываться в глубоко посаженные тёмные глаза Завиленского, тщетно пытаясь вспомнить, откуда мне была знакома эта фамилия. Не понимая, мне ли, или Ване Николину — настолько переплелись две наших памяти в одном молодом военвраче.

— Товарищи. Я не буду говорить о том, что метод товарища Николина — блестящий, перспективный и прорывной, как теперь говорят. Скажу лишь, что об этом говорили те, чьё мнение для меня весомее моего собственного. Николай Николаевич Приоров и Валентина Валентиновна Гориневская для меня являются непререкаемыми авторитетами.

Упоминания главного хирурга Главупра эвакогоспиталей и главного травматолога Красной Армии будто вовсе парализовали всех в зале.

— Я хочу сказать о другом, — выждав несколько секунд, продолжил старый врач. — О том, каким опасным в медицине бывает сопротивление всему новому и непривычному. История, товарищи, знает немало примеров, когда простое и гениальное решение годами, а то и десятилетиями не находило признания. И даже не потому, что оно было плохим, а потому что оно было неудобным. Ломало привычный уклад, заставляло людей менять свои взгляды, признавать ошибки. А это, товарищи, редко бывает приятным.

За жизнь Бравермана я начинал опасаться нешуточно — он снова иссиня-багровел. Пиявочек бы ему сейчас, и мочегонного…

— В 1847 году венский акушер Игнац Земмельвейс сделал открытие, которое сегодня кажется нам само собой разумеющимся: он понял, что родильная горячка передаётся через руки врачей, и заставил своих студентов мыть руки в хлорной воде. Смертность рожениц упала почти до нуля. Казалось бы — триумф, победа! Но что произошло дальше? Его коллеги, профессора, корифеи венской медицины, не захотели признавать, что они сами стали, пусть и не зная об этом, причиной смерти сотен женщин. Они обвинили Земмельвейса в шарлатанстве, в том, что он оскорбляет и подрывает «честь врача». Его уволили, он сошёл с ума и умер в психиатрической лечебнице. А через двадцать лет пришёл Пастер, потом Листер, и всем стало ясно: Земмельвейс был прав. Но ни его, ни женщин, ни малышей, которых можно было бы спасти, это не вернуло.

В книгах обычно пишут: «было слышно, как пролетела муха». Мух, в связи с поздней осенью, не наблюдал, но вот то, как шкрябала по листу авторучка Бравермана, слышал отчётливо.

— Джозеф Листер, английский доктор, прочитав работы Пастера, предложил мыть руки и инструменты карболовой кислотой, — негромко, но вполне отчётливо продолжал Завиленский. — Гнойно-септические осложнения сократились в разы. Но лондонские хирурги, уважаемые люди, называли его метод «шарлатанством» и «непростительным посягательством на хирургическую свободу». Один из светил того времени сказал: «Если бы мы начали мыть руки перед каждой операцией, мы бы просто не успевали оперировать!». Листер даже получил выговор за перерасход мыла! Сейчас антисептика стала стандартом. Но сколько людей погибло за эти годы?

За столами кто-то кивал, кто-то переглядывался с соседями, пытаясь, наверное, понять, как следовало реагировать на странную лекцию седого военврача первого ранга. Да, в этом времени, как, впрочем, и в моём, безопаснее было выражать те же эмоции, что и остальные, массово. Одобрять, как и порицать, гораздо проще в толпе, особенно, если ту толпу возглавляет кто-то старше по званию, и спросят, пойди что не так, не с тебя. Но тут в равных званиях было два человека, и один из них — из ГВСУ. Но старый врач осмеливался, кажется, спорить с ним⁈

— Да к чему далеко ходить? — Завиленский поднял глаза на стену над дверью, где под портретами товарищей Сталина и Ленина висела неизвестно где и кем найденная репродукция, портрет Николая Ивановича Пирогова. — Вот, прямо на нас смотрит основоположник военно-полевой хирургии, человек, который первым применил гипсовую повязку и спас тысячи, тысячи солдат от ампутаций. Его труды изменили всю мировую хирургию. Но при жизни он встречал не меньше сопротивления, чем Земмельвейс или Листер. Его тоже обвиняли в «опасных новшествах», в том, что он подрывал авторитет старой школы. Он ушёл из Медико-хирургической академии, потому что его ученика, Илью Мечникова, не утвердили в должности профессора по надуманным причинам. Он боролся с бюрократией до последних дней. Да, товарищи, Николай Иванович выиграл, но какой ценой?

Вот это переход, вот это и в самом деле та старая школа, которая брала классом, а не напором. На портрете Пирогова сошлись сотни глаз. Мне на секунду показалось, что висевший под вождями старый военный хирург воинственно вздёрнул седую бородку.

— Масса примеров, товарищи. — Завиленский обвёл взглядом аудиторию. Он стоял, как и остальные, за партой, но говорил, как с кафедры. — Множество великих открытий в медицине сначала отвергали, высмеивали, запрещали. А потом, когда становилось слишком поздно, признавали.

Он прямо и твёрро посмотрел на меня.

— Я не знаю, товарищ Николин, сколько лет вы будете доказывать свою правоту, но я убеждён в том, что вы правы. Тысячи солдат Николая Ивановича Пирогова — это великое достижение, но за какой срок и какими силами? Те сто двенадцать раненых, о которых вы говорили сегодня, в масштабе одного-единственного эвакогоспиталя, за неполный месяц — это чудо! И то, что руководство и наши учёные коллеги из Главного управления увидели это — тоже чудо. Я, как человек, который точно знает на собственном опыте, что такое настоящая бюрократическая глухота, говорю вам: не отступайте и не сдавайтесь! Идёт кровопролитная война, и мы не можем, права не имеем позволить, чтобы очередное открытие было отложено в долгий ящик из-за преступных в это время консерватизма и близорукости!

Он делает паузу и добавил уже тише, но так, что слышно было каждому:

— Советская власть — не Австро-Венгрия, не Англия и не царский режим. Она даёт ход всему новому и полезному, а не душит его. Я убеждён, товарищи, что в этот раз так и будет.

И вот тут я вспомнил, где и когда видел этого уверенного человека. В кабинете у Евгения Владимировича Клумова, заведующего хирургическим отделением Первой Советской больницы города Минска. Там был ещё Михаил Павлович Соколовский, наш декан. Они беседовали с измождённым худым пожилым человеком, заросшим спутанной бородой. Узнать в нём полковника медицинской службы у Вани Николина тогда не хватило ни фантазии, ни времени — Клумов быстро выставил юного санитара, сына репрессированного профессора, Николая Ильича Николина, за двери.

— Товарищ Завиленский, вы позволите мне оппонировать?

Браверман поднялся, снимая халат. Видимо, чтобы сомнений в его звании, в трёх «шпалах» на петлицах, не возникало. И вышел из-за парты, становясь спиной к двери, словно призывая в свидетели или в группу поддержки портреты позади. И теперь мне показалось, что Пирогов едва сдержался, чтоб не плюнуть с портрета на макушку военврачу первого ранга, подтянутому, гладко, до синевы выбритому, пахшему одеколоном, в отглаженной форме. Видимо, две контузии — и впрямь лишку, права была жена…

— Вы привели блестящие примеры из истории, — начал Аким Михайлович с ледяной вежливостью, скрывавшей, кажется, ярость. — Но вы, коллега, вероятно, забыли, что мы живём не в XIX веке. Мы живём в Советском Союзе, где приоритеты развития науки — плановость и чёткое следование указаниям партии. В отличие от царской России и иных, упомянутых вами, стран, мы не позволяем шарлатанам вводить в заблуждение врачей и пациентов.

Он сделал шаг вперёд, и голос его стал жёстче:

— Метод Николина не прошёл достаточных клинических испытаний. Аппарат «ЧКС-41» — это кустарная поделка, экспериментальная конструкция, которая может дать сбой в любой момент. А вы, товарищ Завиленский, вместо того чтобы дальновидно призвать нас к осторожности, поднимаете знамя «борьбы с бюрократией». Что вы предлагаете? Отменить все правила, приказы, наставления и позволить каждому молодому врачу экспериментировать на раненых? На живых людях⁈ На наших боевых товарищах, коммунистах⁈

Вот это я влип… Не надо было обладать чрезмерной фантазией или академическими знаниями истории, чтоб понять происходившее в аудитории. И предположить, как могли бы развиться события дальше. И все мои щенячьи восторги по поводу писем от Приорова и Милосердова могли прямо сейчас начинать, как говориться, заканчиваться. Потому что подай Браверман информацию так, как он, наверняка, умел, нужным ему образом — и виза Берии на следующем, увиденном мной документе, будет совсем другой. Это если повезёт её хотя бы увидеть. Это что ж получается — в тыловом госпитале вредительствует сын репрессированного? Врага народа⁈ И второй лишенец прилюдно смеет его поддерживать, подвергая сомнению, страшно сказать, линию партии⁈

Та часть меня, которая была Ваней Николиным, оледенела, парализованная ужасом. И от этого замер я весь, потому что мы давно стали единым целым.

Завиленский смотрел на Акима Михайловича спокойно, будто бы даже с сожалением, так, словно ожидал от оппонента бо́льшего.

— Я предлагаю, товарищ Браверман, не путать бюрократию с коммунистическим порядком. Порядок — это когда есть, как вы верно сказали, план внедрения и чёткие критерии оценки нового метода. А бюрократия — это когда любой новый метод с порога отвергают, потому что он «неудобен» или «не проверен».

— А вы уверены, товарищ Завиленский, — грубо перебил его красно-синий полковник, стоявший под портретами, —что вправе позволять себе судить о коммунистическом порядке? Вы, человек, который был осуждён военным трибуналом, арестованный, судимый! Вы считаете, что ваше мнение о методах работы ГВСУ имеет хоть какой-то вес?

По залу прокатился слитный вздох. Дмитрий Григорьевич побледнел, но явно не от страха.

— Моё дело было прекращено, и я был полностью реабилитирован, — ответил он негромко, но твёрдо. — И говорю не о методах работы ГВСУ, не нужно таких грубых подмен. Тут все взрослые люди, есть и члены партии, помимо вас, Аким Михайлович. Я говорю о том, что видел своими глазами. И о том, что новое и перспективное в медицине, и не только в ней, часто гибнет не из-за того, что оно плохое, а из-за того, что оно неудобное или непривычное. И если я молча буду смотреть, как ещё одного талантливого врача зажимают в рамки «инструкций» и «наставлений» — то не будет ли это предательством по отношению к учившим меня, товарищ Браверман? Для этого я выжил в лагере? Чтобы малодушно думать только о собственном покое и безопасности? Мне много лет, я видел и пережил достаточно для того, чтобы не держаться за свой пост, завидный, почётный и безопасный, в глубоком тылу. Но дело не в том, что могу потерять я, а в том, что может потерять советская медицина, товарищи!

Вот даёт! За спиной уже чернеющего, кажется, Бравермана — Ленин и Сталин. А за ним — весь советский народ в лице ста двадцати двух врачей, военных хирургов. Которые, может, пока и не определились, чью сторону принять, но видели, как оперативно их сюда доставила партия и её отдельно взятые органы. И каждый, наверное, понимал, что подводить их, и партию, и органы, ну совсем уж опрометчиво.

— Я повторю, — глубоко вздохнув и заметно успокоившись, продолжил Завиленский. — Советская медицина и наш народ, наша Красная Армия, бьющаяся сейчас, в эту самую минуту, с захватчиками на фронтах от Ладоги до Чёрного моря, не имеет права позволить себе потерять перспективнейшую методику из-за одного… — вот это выдержка у старика! Я бы точно не сдержался, сказав про «одного чудака!» — одного скоропалительного решения. И я уверен, коллеги, что мы с вами успеем и изучить, и опробовать работу с аппаратами ЧКС-41. А наши старшие товарищи примут единственно верное решение касательно методики и её автора.

Он сел на место. В зале стояла мёртвая тишина, в которой было слышно, как за стеной сигналил автомобиль, а под портретами великих сипел и отдувался тревожного цвета полковник, смотревший на Завиленского с ненавистью, которую уже не скрывал.

— Хорошо, — хрипло проговорил Браверман. — Отличная речь, товарищ Завиленский. Я непременно доложу о ней в ГВСУ.

— В этом нет никаких сомнений, — не выдержал я. Потому что вполне представлял себе, что и как именно может доложить этот невысокий ростом, но высокий по должности человек, своим убедительным баритоном по телефону или наверняка красивым и чётким почерком в служебной записке или рапорте. — Но, думаю, корректнее будет всё же дождаться завтрашнего обхода. Где мы с вами, коллеги, сможем оценить методику в динамике, увидеть сходные травмы на разных этапах. К сожалению, в сходных травмах у нас недостатка нет.

Говорил я это, старательно не глядя на Бравермана, как-то сиротливо стоявшего у двери, даже при поддержке таких серьёзных авторитетов на портретах за спиной. Говорил врачам, советским хирургам, которые приехали сюда и впрямь почти со всего Союза. И очень надеялся на то, что большинство из них приехало за знаниями, а не за «досугом», как в моём времени, не за «нетворкингом», чтобы подружиться или выпить с кем-то важным и нужным в надежде на повышение или перевод. И по глазам их видел — в большинстве своём не ошибся. Люди кивали согласно, многие вернулись к перерисовыванию огромного комикса на простыне, от которого оторвались на этот не самый приятный в сороковые годы разговор. Но были и те, кто нет-нет, да и бросал взгляды на одинокого полковника и вождей за ним.

Слава Коркунов, будто почуяв мой взгляд, поднял глаза от записей и подмигнул. Ну да, с таким метом службы, как у него, пожалуй, можно было и не опасаться начальничьего гнева товарищей с ГВСУ. Хотя, там и без этого наверняка было, чего опасаться.

А мне вспомнилась песня, с которой покойный отец, мой, а не Вани Николина, иногда повязывал галстук, собираясь на работу. Он, главный врач районной больницы, обо всех бюрократических, административных и номенклатурных трудностях знал не понаслышке, и сталкивался с тем, о чём рассказывал только что Завиленский, тоже не раз. Я помнил, как маленьким радовался, научившись понимать батино настроение по тому, что он напевал утром. Если «Рулатэ», которую так чудесно пела Гелена Великанова — то всё хорошо. Он точно так же, как только что Коркунов, подмигивал мне на словах про то, что если ты бездельник и лентяй, то на песню надеяться глупо.

А вот когда ему предстояли трудные дебаты в райкоме, встречи комиссий из облздрава или минздрава, он напевал другое.

И вновь продолжается бой.

И сердцу тревожно в груди.

И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди!

А я смотрел на него и был уверен — всё будет хорошо, иначе и быть не могло. Когда его увозили на каталке на ту, последнюю, операцию, он улыбнулся мне и пропел первую строчку. Проиграв бой через несколько часов. Я перевёл глаза на портреты. Пирогов больше не тряс бородой и не готовился плюнуть на темя Браверману, будто утратив к нему всякий интерес. Товарищ Сталин будто бы с интересом изучал содержание нашего наглядного пособия и на полковника тоже внимания не обращал. Владимир Ильич со знакомым прищуром смотрел прямо в душу. Не молодой. И Октябрь тот давно прошёл. Но сердцу в груди было снова тревожно. И бой продолжался вновь. И проигрывать его я не собирался.

От автора:

Старый и Гуров снова объединились!

«Мы долго молча отступали…» Теперь это его война 1812 г. Офицер из 2026-го стал ефрейтором. Чтобы спасти своих, ему придётся пробиться в офицеры.

https://author.today/reader/646727