Браверман выскочил за дверь, почти правдоподобно делая вид, что вспомнил что-то крайне важное. Видал я таких. Когда разговор начинает идти не так, как им хотелось бы, или вдруг всплывают вопросы, на которые нет ни желания, ни возможности отвечать, они выхватывают мобильный, прижимают к уху и говорят в него с крайне серьёзными лицами: «Внимательно!» или «Слушаю! Да, я!». Аким Михайлович, ввиду отсутствия смартфонов, просто сразу придал фасаду крайне занятой и суровый вид, покидая аудиторию. Вслед, понятное дело, никто не свистел и овощами не швырялся, но на многих лицах я видел улыбки. Наверное, нечасто тут случалось становиться свидетелями победы науки над бюрократией. Ну ладно, практики, скорее, чем прямо науки. И то над одним отдельно взятым… чудаком. И вряд ли это можно было бы с уверенностью считать победой. Но пока точно не поражение. Ни в правах, ни вообще.

Мы пообщались ещё около получаса, и вопросы только продолжали радовать. Люди, задававшие их, явно были профессионалами, и говорить с ними было значительно проще и приятнее. И уже на основании этих вопросов можно было смело надеяться на то, что эти освоят методику быстро. Может, и не все, но бо́льшая часть, три четверти точно.

— Иван Николаевич, — начал от дверей Покровский, заходя в аудиторию.

Военные врачи и фельдшера повскакивали с мест, но он, поморщившись, замахал руками, дескать, сидите-сидите, товарищи. Я как раз закончил к его приходу по третьему кругу объяснять, как именно влиять на скорость смещения отломка при помощи спиц с разным шагом резьбы. Да, подобное сочетание науки и техники было в новинку. Но только пока.

— Не слишком ли затянулась вводная лекция? Не обязательно завершать весь курс сразу сегодня.

Он, кажется, шутил. Народ захмыкал и заулыбался, но я видел, что Николай Сергеевич заглянул не для того, чтобы просто снизить юмором накал педагогического напряжения. Его явно что-то тревожило, хоть он и старался это скрыть.

— А мы как раз закончили, — поднялся я, складывая бумаги, постукивая их стопкой по столу, выравнивая края. Как говорил в одном сериале один картавый зав отделением: «Вгач обязан быть педантом!».

— Вот и славно! Вячеслав, вы с коллегами покажете остальным, как пройти к местам проживания? — это уже было адресовано Славе Коркунову.

— Конечно, товарищ военврач второго ранга! — выпалил тот, вскакивая. Ну, в том, что у этих дисциплина в крови, я и не сомневался.

— Отлично, отлично, — кивнул Покровский. — Иван Николаевич, зайдите тогда ко мне, как закончите.

И вышел, оставив меня недоумевать под взглядами студентов с амфитеатра, вождей и одного из отцов русской хирургии — со стены.

— Разрешите? — я постучался и открыл дверь, дождавшись его нетерпеливого «Да-да!».

Главврач, а теперь ещё и директор школы, сидел во главе стола, теперь уже на своём законном месте, и смотрел как-то уж очень пристально на телефонный аппарат перед ним. А пальцы правой руки выбивали дробь по столешнице.

— Заходи, Ваня, заходи! — приглашающе замахал он. Выглядя нервным.

— Всё в порядке, Николай Сергеевич? — уточнил я, садясь. Чувствуя, что явно не всё.

— Да вот и не пойму пока, — потёр он глаза правой рукой, перестав стучать по столу пальцами. — Говорил же, что в гроб ты меня вгонишь раньше срока. Не иначе, накаркал…

— Браверман? — хмуро предположил я очевидное.

— Он, — не менее мрачно кивнул Покровский. — Вызвал автомашину, поехал, если я правильно понял, в обком и к коменданту.

— О как… — протянул я.

— А то, — согласился с тоской в голосе и взгляде он. — И не менее. Это, наверное, потому что до улицы Фрунзе отсюда ему далековато.

Ванина память подсказала, что на этой улице, которую я знал, как Знаменку, и на одноимённой, Фрунзенской, набережной были в Москве здания Наркомата обороны, в одном из которых, наверное, базировалось и ГВСУ.

— Ну да. Человек-то важный до ужаса, не с телеграфа ж ему звонить, отчитываться, — нейтрально проговорил я.

— Ну уж ясное дело, — без радости кивнул Покровский.

И тут же схватился за взорвавшийся трелью телефон, уронив было трубку, но подхватив её двумя руками, прижимая к уху.

— Да, я! Да. Всё верно, товарищ бригврач, — судя по тому, как взлетели брови главврача, он явно ожидал услышать с той стороны кого-то другого.

Я смотрел на эту «одностороннюю связь», слушая его сухие, короткие реплики без радости, и даже не пробуя догадаться о том, кто же беседовал с моим непосредственным командиром. Так, что явно выбивал его из колеи каждым новым вопросом или приказом, и всё сильнее. Николай Сергеевич отбросил платок, который только что вытащил из кармана, чтоб утереть шею, подхватил блокнот и начал что-то спешно записывать.

— Вас понял, товарищ бригврач. Разумеется. Так точно, — кажется, ещё чуть-чуть, и Покровский вскочит, замирая по стойке «смирно» с трубкой возле уха.

Аппарат сыто звякнул, когда трубка легла на блестящие «рогульки». А мы с начальником госпиталя оба смотрели на него с напряжением, будто ожидая, что звонок раздастся вновь. Но телефон молчал, чем радовал.

— И про фокусы твои, Ваня, я прав оказался, — вздохнул он. — Про чудеса Николины, мать-то их…

Я молчал, не имея ни малейшего представления, о чём он говорил. Только бровь дрогнула на не самое часто слышимое от него выражение.

— Помнишь Владимира Николаевича? — спросил Покровский.

Ну да, мелькала у меня в процессе их беседы такая мысль. Не так много бригадных врачей я знавал в этом мире, чтоб особо путаться в кандидатурах. Тот, кто обещал мне при первой нашей встрече патефон, а при второй — доставку ацидофильной палочки и возможное подключение к производству ацидофилина одного из цехов молзавода, в принципе, единственным и был. И я кивнул.

— Привет вот тебе передавал, — наливая себе в стакан воды из графина, сообщил он.

Я кивнул ещё раз. Хмурясь сильнее, хотя был уверен, что сильнее уже давно было некуда.

— А дальше — я не понял, — отдышавшись, выпив воду залпом, выдохнул Николай Сергеевич как-то растерянно.

— Аналогично, — вырвалось у меня.

— Что «аналогично»? — переспросил главврач.

— Не понял я ничего аналогично.

— А-а-а… Ну да, ну да… В общем, что-то странное, — почесав щёку, начал Покровский. Покосившись с подозрением сперва на дверь за моей спиной, а потом на наглухо закрытую форточку. — Он сказал, чтобы мы тут не переживали за излишне инициативных товарищей, невзирая на их звания и посты. Что в равных званиях могут быть совершенно разные люди, и слушать стоит тех, кто радеет за дело, а не за личную выгоду. И что опыт неожиданных старых знакомых порой гораздо полезнее партийного рвения.

Он читал с листа блокнота, а последнюю фразу произнёс едва ли не шёпотом, обернувшись виновато на товарища Сталина. Тот, правда, сделал вид, что ничего не слышал.

— Ты понимаешь хоть что-нибудь? — с надеждой посмотрел на меня начальник. Командир и сосед. Хороший человек, которого я считал другом.

— Не вполне. Но, полагаю, если вы сейчас откроете дверь, то там обнаружится товарищ Завиленский. Совершенно случайно, как и товарищ бригврач в тот раз, — медленно, без уверенности, отозвался я.

— Думаешь?

— Ага. Или надеюсь. Обидно будет узнать, что мы с вами оба в происходящем не понимаем ровным счётом ни шиша. И что партия, — покосился я на портрет, — поручила важное дело дважды контуженному дураку, который не может сложить одно с другим.

Поминутно озираясь на меня и на Сталина, Покровский встал из-за стола и подошёл к двери. Помедлив немного, нажал на ручку.

— Вот как кстати, товарищи, а то у меня как раз все руки заняты, — раздался из коридора знакомый уже хрипловатый голос.

И в кабинет вошёл Завиленский. Прижимая к груди голубой чемоданчик. Я такой уже видел. У него под крышкой была оригинальная картинка: скрипичный ключ, на котором гордо реял алый стяг с серпом и молотом, а под ним — надпись: «Главширпотреб. Ленинградский граммофонный завод». Точно такой же чемоданчик с переносным патефоном стоял у нас с Оксаной в гостиной. До тех самых пор, пока вместо того крыла дома, где была наша квартира, не осталась обгорелая яма.

— Вот как-то так, дорогие коллеги, — завершил краткий рассказ Дмитрий Григорьевич, и откинулся на спинку стула.

Мы с Покровским переглянулись. Он сглотнул, я кашлянул глухо.

— Я понимаю, что эти известия вряд ли покажутся вам приятными, — склонил голову Завиленский. — А вы, в свою очередь, наверняка понимаете, что сведения эти — не для широкой огласки.

Мы с главврачом кивнули. Мы прекрасно понимали, что говорить об услышанном от военврача первого ранга не будем даже между собой.

Репрессированный, но полностью реабилитированный после, пожилой хирург оказался в числе тех немногих, кто не затаил злобу и ненависть, не стал саботажником и вредителем, чтоб отомстить Родине за несправедливое наказание по ложному доносу. Он продолжил работать. И стал начальником военного госпиталя, что было тоже нечасто с его-то статусом и пометками в деле. И, что было вовсе уж невероятно для меня, но, кажется, ничуть не удивило Покровского, сделался сперва внештатным консультантом, а потом и чуть ли не кадровым сотрудником нарокомата, который он обязан был, как многие считали в моё время, бояться и ненавидеть. И его, надо думать, проверяли и испытывали не раз и не два, раз прислали сюда аж из Свердловской области, куда сперва эвакуировали вместе с госпиталем.

Дмитрий Григорьевич поведал, пусть и так же не напрямую, как бригврач по телефону, что в Главном Управлении не всё гладко, и что есть отдельные товарищи и даже целые группы товарищей, а точнее — граждан, по которым у других, ещё более ответственных товарищей, сложилось неприятное мнение. И для проверки этого мнения была спланирована операция.

По нашим с Покровским лицам было предельно ясно — нам все эти известия были вообще без надобности. И нашими операциями были те, к которым мы привыкли, те, которым нас учили, и которым теперь собирались учить других врачей мы сами. И то, что «четырёхсотый» и школа при нём вдруг становились плацдармом для Кремлёвских разборок, нас не радовало совершенно. Потому что оба мы прекрасно понимали — при проведении подобного рода мероприятий вполне могут быть жертвы, накрытые «дружественным огнём». Или даже «допустимые потери». И ни в одну из этих категорий попадать ни у меня, ни у Николая Сергеевича, не было ни малейшего желания.

— Я понимаю, коллеги, как это всё звучит. Но уверяю — на вашей работе, что врачебной, что преподавательской, отразиться это никоим образом не должно, — уверенно, хоть и негромко, произнёс Завиленский.

Ему очень хотелось поверить. Но старый анекдот о том, что верить нельзя никому, даже себе, лез на ум постоянно.

— Мы понимаем, товарищ военврач первого… — начал Покровский.

— Дмитрий Григорьевич, — мягко поправил его пожилой врач непростой, очень непростой судьбы. — Если мы наедине, не нужно званий. Мы, в первую очередь, врачи, коллеги. И это главное.

В это тоже очень, очень хотелось верить. Но я помнил того Владимира Николаевича, и в цивильном старомодном костюме, и в шинели с «ромбами» на петлицах. Помнил его руки с коротко обрезанными ногтями и пристальный взгляд глубоко посаженных глаз на породистом, дворянском лице. И не был уверен, что тот бригврач был врачом именно в первую очередь. Но деваться нам всё равно было некуда. Наверное, точно так же думал и главврач-директор школы.

— Хорошо, Дмитрий Григорьевич, — кивнул, помолчав, Покровский. — Мы с Ваней понимаем важность. И обязуемся хранить в тайне услышанное здесь. И оба очень постараемся не поддаваться на возможные… провокации.

Я вздохнул, кивая. Стараться — это очень хорошо, просто здорово. Я с самого августа старался никуда не влипать и не поддаваться. Но одно дело — стараться, и совсем другое — не влипать. И почему-то подумалось о том, что если эти высокие интересанты в Кремле общего языка не найдут, то о ссылке за Урал нам с женой будет смешно даже мечтать.

— Спасибо за вашу поддержку на лекции, Дмитрий Григорьевич, — посмотрел на старика я. — Мне кажется, все слушавшие вполне прониклись.

— Ну, не все, конечно, — отмахнулся он легко. Хотя смотрел на меня по-прежнему внимательно. — Но всяко лучше, чем слушать всякие глупости о том, что методика порочна только потому, что о ней не писали в своих трудах товарищи Маркс и Энгельс.

Он с неожиданной хитрой улыбкой глянул на портрет Сталина за спиной у Покровского. Который — Покровский, не портрет — сморщился так, будто у него заболели разом все зубы, даже те, которых давно не было.

— Ладно, товарищи… коллеги, — не сразу подобрал термин Николай Сергеевич. — Давайте остановимся пока. Завтра долгий день, очередной. Начнём с обхода, потом приёмка эшелона. Там тоже планируются практические занятия по «Николиной карусели»… то есть новейшей системе транспортировки по «Пироговским рядам». Во второй половине дня — лекции по новой методике, по промыванию ацидофилином. Полагаю, на сегодня нм пора бы уже и расходиться. Вы, това… Дмитрий Григорьевич, в общежитии будете?

— Нет, меня пригласил пожить у себя старинный друг, — улыбнулся Завиленский. — Он всё равно сутками на службе пропадает, а жилплощадь просто так стоит. Вот и погощу у него. Гладишь, и совпадём графиками.

И мне вдруг аж до зуда под коронками стало интересно, кто же это был такой, старый друг бывшего зека? Странно, конечно — зубы у Вани Николина были все свои, коронок не было. А вот зуд был.

— Вот тебе и на, — выдохнул Николай Сергеевич, когда за старым полковником закрылась дверь и прошло некоторое время. В течение которого он продолжал смотреть на медную ручку, словно ожидая, что она опустится и старик вернётся со словами «и, кстати, вот ещё!..». Но он не возвращался. Видимо, и вправду всё сказал.

— Да не то слово, — вздохнул я. Перебирая пластинки, что принёс очередной страшный дед. Да как бы ещё не самый страшный.

— Ты, Ваня, я тебя умоляю, не лезь только больше никуда, — и впрямь взмолился Покровский, даже руки у груди сложив. — По одной половице ходи. Вот уедут все эти делегаты отсюда — глядишь, и выдохнем.

— Это вряд ли, — покачал головой я, думая точно не о музыке.

— В каком смысле? — воскликнул главврач. Но шёпотом.

— Да во всех. Выдохнуть нам, может, и дадут, но только сильно позже. Если обучение первой партии… то есть очереди, — поправился я, косо глянув на товарища Сталина, — призна́ют успешным, то нам очень долго будет не до отдыха, Николай Сергеевич.

— Прав ты, наверное, — ссутулился он. — Но это ведь лучший вариант?

— А то, — кивнул я. — Потому что во всех остальных либо школой будут руководить другие люди, либо не будет никакой школы вовсе. А нас отправят на ландшафтные работы…

— На какие? — снова шепотом переспросил главврач.

— На ландшафтные, — получилось только вздохнуть, и то без радости. — Сводить с просторов Родины зелёные насаждения, превращая их в пиломатериал. Водные артерии создавать, вместо того, чтоб обычные резать и шить…

По лицу Покровского я отчётливо различил тот миг, когда он перевёл мои красивые слова в привычные: «лесоповал» и «каналстрой». И вздрогнул.

— Что же делать? — он еле справился с прыгавшей челюстью.

— У нас есть план и программа. Их, как я понял, никто не менял. Вот и мы не будем, — пожал я плечами. А чего нам оставалось?

— Да ты хоть понимаешь, в какую историю мы попали? — вскричал он. Но опять шёпотом.

— Пока не попали, Николай Сергеевич. И даже не целились, — твёрдо и уверенно ответил я. — Сюда партия прислала сто с лишним врачей. Нам поручила их обучение. И мы продолжим делать то, что умеем и что должны, по плану и в соответствии с программой. Потому что в противном случае мы не попадём в историю, а наоборот.

— Что «наоборот»? — снова вздрогнул хороший врач, опытный организатор. Мой сосед и друг.

— Не попадём в историю, а выпадем из неё. Напрочь, — пояснил я, не скрывая от него правду. — А я не готов. У меня жена молодая и работы выше башки. И пластинки, вон, новые, не слушанные ещё…

Покровский моргнул дважды, посмотрев на меня и на упомянутые мной грампластинки. И кивнул, протягивая мне руку. Я пожал её, скрепляя нашу молчаливую договорённость. Или принимая его обещание «быть за меня».

Патефон я нёс в левой руке, очень надеясь на то, что нам с ним повезёт добраться до дома без потерь. Денёк выдался такой, что приличных слов как-то на ум не шло ни единого, зато нецензурные аж приплясывали за зубами. И споткнись я, услышь неожиданный звук или увидь случайно выскочившего навстречу человека — вылетело бы точно не «Ух ты» или «Батюшки»… Но везло, пока везло. Коридоры школы были пустыми, если не считать молчаливых красноармейцев, кивавших мне, когда я проходил мимо. Готов поручиться — из них я видел раньше максимум двоих, остальные точно были незнакомыми.

В голове крутились фразы из разговоров с Покровским и Завиленским. Например, о том, почему такое странное число курсантов выбрала партия — сто двадцать три. Оказалось, что ещё вчера вечером их было сто двадцать пять, но на подъезде к Тамбову, прямо в вагоне, один надумал приставать к женщине, а второй вступился за неё. И в результате первый оказался в областной, она же земская-губернская, а второй уехал на улицу Энгельса, но не к Березину, а к Матросову — милиция располагалась там же. Но мне и прочему педсоставу и без этих двоих работы наверняка хватит, тут двое погоды точно не сделают

Дома горел свет. С улицы этого, конечно, видно не было, но открыв входную дверь, увидел и даже будто кожей почувствовал тёплые оранжевые лучи с кухни. Стянул сапоги и побрёл туда.

Оксана сидела на своём колёсном троне, глядя в окно. Странно это смотрелось, потому что оно было затянуто тяжёлыми шторами светомаскировки. И плечи её подрагивали.

— Я дома, радость моя, — негромко сказал я, подходя ближе.

Она опустила руки, берясь за обода колёс. По моей просьбе к ним приварили обручи из хромированной трубки, как у привычных мне инвалидных колясок, и теперь жена могла двигаться, не боясь запачкать рук.

Одно колесо крутанулось вперёд, второе — назад, разворачивая резное креслице с бархатом и позолотой. Но смотрел я не на мебель, а на лицо жены, красное и опухшее от слёз.

— Что? — хрипло вырвалось из горла. Я был уже рядом, присев и взяв её ладони в свои.

— Прости меня, Ваня… Прости… — судорожно всхлипнула она.