Те нечаянные деньги, какими по решению командования товарищ Митряшов тогда премировал меня и Николая Сергеевича, я забирать не стал, так у Покровского в кабинете и оставил. Там хоть сейф был, не то, что у меня под лестницей. И обращался к нему за ними всего пару раз — когда вернулись из-под Вязьмы, и раньше, перед тем, как заехать на новую жилплощадь, отправляя Оксану Палну «в набег». Основная сумма тех, что принёс на Интернациональную — сто шестнадцать, там и осталась, погорев, надо полагать, вместе со всем, что могло сгореть. Окся начала было переживать, но я велел не разводить мещанские настроения. Надо тебе денег — просто скажи мужу, сколько. И пальцами так обозначил высоту стопки купюр, позволив себе немного «пофорсить», как тут говорили. Помнится, в одной из командировок в южные края так было, оттуда и повелось. Там каждому выдали пакеты, в которых были пачки тамошних ярких фантиков, на которых понятными были только цифры с кучей нулей, и мы, прибывшие недавно, уточняли у ребят, тянувших второй или третий контракты, сколько надо было брать с собой, идя на рынок. Они тогда тоже обозначали количество наличных не суммами, а высотой стопок в два-три сантиметра.

Посмотрев вслед жене, требовавшей от сержанта максимально ускориться, улыбнулся и пошёл работать дальше. Но вышло не сразу.

— Ваня, зайди, пожалуйста! — из двери кабинета по правую сторону выглянул Покровский, махнув мне.

Там за столом, с нужного, привычного, главного торца сидел товарищ Браверман, глядя на меня, как на врага народа. Николай Сергеевич уселся, обойдя столешницу, напротив, и приглашающе указал на стул. Выглядя при этом как-то грустно.

— Вы что себе позволяете, Николин? — баритон прокатился по кабинету, отражаясь от пустых пока стен, рождая эхо. Звонкий какой военврач первого ранга, настоящий полковник. Пожалуй, и в коридоре его слышно было, и даже на улице — вон, форточка приоткрыта чуть. А дыму в кабинете Покровского всё равно столько, что аж глаза слезятся.

С какого, интересно, перепугу он взялся меня строить? За то, что я спас Степанову обе руки? Хотя формально, конечно, в своём праве был товарищ — не дело оспаривать приказы старших по званию.

— Позвольте, я начну, Аким Михайлович, — мягко вступил начальник госпиталя, но тут же был перебит. Вернее, даже оборван.

— Не позволю, товарищ Покровский! Развели тут чёрт знает что у себя! Это что за бардак⁈ Почему открытие школы советских хирургов начинается с махровой антисоветчины⁈

Он набирал обороты, как двигатель самолёта на взлёте. И если эта громкость ещё не предельная, то когда он выйдет на пик, тут, пожалуй, и стёкла повылетают.

Главврач «четырёхсотого» смотрел на меня с тоской, бледнея. Мне даже жаль его было — только-только переехал на новую жилплощадь с супругой, получил партийное поручение организовать работу учебного заведения, столько всего сделал — и вот вам, пожалуйста! Слова «махровая антисоветчина» здесь имели вполне определённый вес, тем более, если их орали полковники. И такого подарка хорошему человеку, которого я точно считал своим другом и старшим товарищем, я не хотел совершенно. Поэтому не стал усугублять, а обратился в покрасневшему от натуги Браверману спокойно:

— Боюсь, мы не с того начали, това…

Но закончить не получилось.

— Я начал с того, что считаю нужным! — заорал он так, что стёкла и впрямь звякнули. — И продолжать буду тоже так, как сам решу! И не потерплю, чтобы любой щенок позволял себе нарушать субординацию и дисциплину! Война вокруг, если вы тут не заметили, и только дисциплина и порядок могут помочь…

Дальше я не слушал. Не то, чтобы у меня «забра́ло упало», как говорил Саня Хватов, мой друг-сибиряк, над которым меня и срезал очередью враг в прошлой жизни. Там мне было гораздо больше лет, чем Ване Николину, который здесь получил опыт старого врача, и там на меня тоже неоднократно вот точно так же блажили люди под большими звёздами. И я очень часто слушал их молча, хмуро, точно так же зная, что моей вины нет никакой, и орут они просто потому, что могут, что привыкли, что иначе не умеют. Слушал и молчал, помня отцову присказку, «собака лает — ветер носит». Но там от того, что старого врача в очередной раз какой-нибудь красномордый полкан надумает возить мордой по столу, не останавливалось дело партийной, государственной важности.

— Товарищ военврач первого ранга! Разрешите обратиться к товарищу военврачу второго ранга? — гаркнул я, вставая и принимая сразу стойку «Смирно».

— Сиде-е-еть!!! — от его вопля аж графин звякнул на столе тревожно, и форточка открылась, кажется, шире.

— Николай Сергеевич! — продолжил я, не глядя на начинавшего синеть Бравермана. — Аким Михайлович ассистировал мне при установке двух аппаратов ЧКС-41. Убеждён, что его опыт и высочайшая квалификация позволили ему оценить принцип работы и методику чрескостного остеосинтеза. Полагаю, гораздо целесообразнее поручить обучение именно ему. А я пойду.

— Куда⁈ — хрипло проревел багровый полковник, наваливаясь грудью на стол.

— Садиться, как приказано было, — не глядя на него, ответил я Покровскому. На которого смотреть было больно. — Дойду до товарища майора госбезопасности, пока он ещё, вроде бы, не уехал, и сдамся. Признаюсь в нарушении дисциплины и в антисоветчине — это как раз их профиль. И поеду в НКВД. А там сдам предписание об организации обучения, то самое, с визой Лаврентия Павловича Берии. Чистосердечно повинюсь, что подвёл, что не оправдал, не осознал…

Форточка распахнулась широко порывом осеннего ветра, ударившего снаружи. Точно так же распахнулся рот товарища военврача первого ранга. И только главврач смотрел на меня скорбно, поджав губы. На портрете за иссиня-багровым Браверманом понимающе щурился товарищ Сталин.

— Сссядь… те, товарищ Николин, — шипяще-свистящий звук, с каким начал фразу Аким Михайлович, предвещал явно какие-то другие слова. Но он, взрослый и опытный человек, каким-то чудом совладал с собой.

Я перевёл взгляд с Покровского на портрет, держа лицо решительное, волевое, готовое ко всему. Кивнул, чуть нахмурившись, будто соглашаясь с весомо молчавшим с портрета вождём, и сел обратно. Отметив, как теперь начала уходить краснота и синева с Бравермана.

— Полагаю, вы поняли недопустимость и ошибочность своего поведения? — отдышавшись чуть, отпив из стакана, произнёс он.

Даже передать не могу, каких сил мне стоило не переспросить: «а вы?».

— На все сто! — кивнуть получилось уверенно, искренне. Так, что даже вопроса не возникло о том, к чему именно относился этот мой неуставной ответ.

— Это похвально. В таком случае, можете приступать к работе. Думаю, стоит начать со знакомства со студентами. Буду ждать вас в главной аудитории, — он кивнул мне строго и как-то покровительственно, поднялся и вышел.

— Ты, Ваня, меня в гроб когда-нибудь загонишь, — вздохнул Покровский, наливая и себе из графина. И продолжил, осушив стакан. — А потом сам же и выдернешь с того света каким-нибудь из своих очередных фокусов.

— Извините, Николай Сергеевич, — совершенно честно вздохнул я. — Ну а чего он?

— Он, Ваня, куратор из ГВСУ, с бумагами от самого́ Смирнова, — пояснил главврач. — Вроде как обычным студентом прибыл, методику осваивать. Но не с того, почему-то, начал.

— Ну, положим, начал-то он с того са́мого, — заметил я. — И уже два остеосинтеза в активе имеет, пусть и ассистирующим. На шаг впереди, как положено.

— Ну так а что ты хотел — член партии, — грустно усмехнулся начальник госпиталя.

— А от вас-то он чего хотел?

— Не знаю, Ваня. Наверное, на вшивость проверял, — пожал плечами он. — Пришёл, поздоровались, я пока бумаги смотрел — глядь, а он уже на моём месте сидит. И эдак ручкой мне вот сюда, дескать, вы, товарищ, по какому вопросу?

— Бывают такие, — согласился я. — Когда во главу стола или в центр президиума садятся — будто мозг отказывает. Заменяется на решительную коммунистическую сознательность.

— Ну ты это… тоже не перегибай, — покачал головой Николай Сергеевич. — Он, как я понимаю, из тех, кто может здорово нагадить, если что не по его пойдёт. Злопамятный…

— Нагадить, выходит, тут и без него есть кому — устали списки составлять, — вздохнул я, вспоминая истории Степанова и Костаковой. — И не только тут. С запада враг прёт, которому все наши внутренние дрязги глубоко безразличны. И даже на́ руку.

— Это да, — поморщился он. — Эк ты сказанул-то, прям как будто сам из органов. Лучше б по матушке, как жена твоя — у ней как-то душевнее выходит, человечнее.

— Сам не нарадуюсь, Николай Сергеевич, — я улыбнулся. — Как начнёт лаяться — будто реченька журчит! Песня, а не женщина.

— Молодой ты, Ваня, а, бывает, так сказанёшь — будто старше меня, — удивился главврач. — Многие всю долгую семейную жизнь к такому стремятся, чтоб жёнины запевы-запилы уметь так слышать — реченькой.

— У отца-покойника научился. Он всегда говорил: «женщины, Ваня, могут порой бывать нестерпимыми. Но ты всегда должен помнить, что они на самом деле добрые, ласковые и нежные. А ты — умный».

— Мудро сказано, — кивнул он. — Но про этого Акима Михайловича ты всё-таки тоже помни.

— И на этот счёт была поговорка у бати, — кивнул я. — «Больше роты не дадут, дальше фронта не пошлют».

— Ладно, иди уже, работай, — отмахнулся Покровский. — А то он там уж, в аудитории, сидит, поди, да на «Кировки» свои именные поглядывает, прогула ждёт.

— А прогулы нам, Николай Сергеевич, на кладбищах пусть ставят, — улыбнулся я, поднимаясь. — И подольше.

Народу в большой аудитории, где ряды сидений-столов стояли амфитеатром, было полно. Браверман сидел на первом ряду, накинув халат, чтобы не смущать, наверное, однокашников тремя шпалами на петлицах. Но вокруг него всё равно было достаточно свободно.

— Ещё раз здравствуйте, товарищи! — я едва не сбился с шага, увидев его.

Студенты, такие разные, загудели совершенно одинаково.

— Я повторюсь, времени у нас мало, а работы много. Поэтому некоторые моменты обучения вам, вероятно, покажутся непривычными. Но главное — помнить, что ваша главная задача сейчас, на этих курсах, освоить несколько новых методик, которые признаны потенциально эффективными наркомздравом. Для того, чтобы, вернувшись на места прохождения службы, обучить им ваших коллег. Родина ждёт от нас с вами одного: того, что с помощью наших знаний и навыков мы сможем сохранить жизни как можно большему числу советских граждан.

Я перевёл дух. Острый взгляд Бравермана, будто ждавшего, когда я ошибусь, и авторучка в его пальцах, плясавшая по тетрадному листу, отвлекали. Но сильнее отвлекали мысли о том, что эффективные методики перестали быть уникальными, доступными теперь только советским врачам.

— Знакомиться, товарищи, будем по ходу работы. Давайте условимся: когда задаёте вопрос или отвечаете на заданный мной или другими преподавателями, представляетесь: имя, фамилия, отчество, звание, откуда прибыли. Хорошо?

Наверное, не стоило так легко общаться со студентами — вон как напрягся полковник. Но мы же тут все заодно? Как ещё разговаривать, как не по-товарищески? На лицах у многих появились улыбки, многие кивали.

— Вот и отлично. Меня вы знаете. Вышло так, что план первого дня у нас чуть поменялся. Но ничего страшного. И сейчас мы разберём принцип действия аппарата ЧКС-41, установку которого некоторые из вас сегодня уже видели. Наверняка многое было неясно, поэтому я начну с теории, хотя основные лекции с теоретической частью вам будут читать другие, профессора и доценты — я всё же больше по практике, по семинарской части. Но эту тему прочитаю и отвечу на ваши вопросы, товарищи. Смотрите!

Я потянул за шнурок, и из-под самого потолка развернулось здоровенное полотно, на котором пусть схематично, без художественных изысков, но были изображены детали аппарата и этапы операции. Картинки располагались в квадратах, по три в ряд, были пронумерованы и снабжены выносками текста. Учёба началась с комикса.

После первой лекции посыпались вопросы, да неожиданно густо, зато все — по делу. Приятно иметь дело с увлечёнными профессионалами своего дела, а я среди хирургов других и не знал как-то. Везло, наверное. Вторую жизнь подряд.

— Шиханова Ольга Александровна, военврач третьего ранга, эвакуационный госпиталь № 391, Иркутск. Товарищ Николин, я была на недавних операциях по установке аппаратов. Вы провели спицы через мягкие ткани и кость, но не производили открытой репозиции отломков. Каким образом при огнестрельном переломе достигается их корректное сопоставление? Нет ли риска неправильного сращения или образования ложного сустава при такой закрытой фиксации?

Невысокая, темноволосая и кареглазая, она будто разбудила аудиторию, не зря её первую спросил. Голос звонкий, юный, и сама такая энергичная, настоящая казачка забайкальская! И даже очки её совершенно не портили. Круглые, кстати, как у Светы Горелик, той радисточки, которой аппарат бы тоже очень помог, если б не те фашистские бомбы под Шульговкой…

— Для традиционного подхода, когда мы стремимся сразу идеально сопоставить отломки, ваше замечание справедливо, Ольга, — прогоняя непрошенные и совершенно ненужные сейчас воспоминания, улыбнулся я. — Но наш ЧКС-41 работает по другому принципу, по принципу управляемой дистракции и компрессии. После наложения колец и проведения спиц, в течение недели-полутора, постепенно подкручивая гайки на резьбовых стержнях, мы дозированно растягиваем зону перелома, устраняя смещение по длине и оси. Мягкие ткани при этом, как правило, выскальзывают из костной щели, а осколки вправляются в общий массив. Если же имеется значительный дефект, мы создаём условия для регенерации костной ткани без костной пластики — за счёт медленного растяжения костных фрагментов, исключая таким образом и риск ложного сустава, и некорректного сращения, потому что видим динамику на снимках.

— Спасибо, товарищ Николин! — она села на место совершенно довольная.

— Иван Андреевич Боков, военврач второго ранга, Куйбышев, эвакуационный госпиталь № 1649, — поднялся тяжко по моему кивку грузный мужчина лет шестидесяти. — Иван Николаевич, голубчик, вы предлагаете метод, который, возможно, хорош для свежих переломов. Но у нас в госпитале масса раненых с хроническим остеомиелитом, со свищами, с дефектами костей после ранений месячной и более давности. Применим ли ваш аппарат в таких запущенных случаях, когда уже сформировался ложный сустав или дефект в пять-семь сантиметров?

— Именно для таких больных ЧКС-41 даёт наибольшие преимущества, Иван Андреевич, — уверенно ответил я. — При ложных суставах и дефектах мы можем выполнить компрессионный остеосинтез: сблизить освежённые концы отломков, создав плотный контакт, стимулируя сращение кости. Если же дефект слишком велик и сближение невозможно без укорочения конечности, мы выполняем остеотомию выше или ниже дефекта и формируем транспортный костный фрагмент, который постепенно, со скоростью около одного миллиметра в сутки, перемещаем к зоне дефекта. За перемещаемым фрагментом образуется регенерат, который и замещает дефект.

— Вячеслав Николаевич Коркунов, военврач третьего ранга, Центральный военный госпиталь НКВД СССР, Москва — поднялся Слава. Ну, в принципе, я чего-то похожего и ожидал насчёт его места службы. — Как я понял, аппарат позволяет осуществлять дозированное растяжение. Не вызовет ли длительная дистракция разрыва сосудов и нервов, особенно при перемещении костного фрагмента на значительное расстояние? Не будет ли вреда нервно-сосудистым пучкам при вытяжении?

Хороший вопрос, вдумчивый. Вон, и Влад рядом с ним руку опустил, наверное, тоже хотел об этом же спросить.

— Опасность повреждения нервов и сосудов существует только при быстром одномоментном растяжении. Мы же проводим дистракцию крайне медленно — по одной четвёртой миллиметра и не чаще четырёх раз в сутки. При такой скорости ткани адаптируются: нервы и сосуды растягиваются без разрыва, а костная ткань регенерирует в зоне диастаза. При этом обязательно следить за чувствительностью и пульсацией дистальнее, ниже аппарата; при появлении парестезий — онемения, покалывания, жжения — мы временно приостанавливаем дистракцию. Практика показывает, что за один-два дня неприятные ощущения прекращаются без риска для сосудов и нервов, и процесс можно продолжать.

Слава сел вполне удовлетворённым. Едва ли не половина рук опустилась, не то после того, как он озвучил своё место службы, не то и вправду вопрос был распространённый. Наверное, для подстраховки спросил, чтоб напряжение лишнее снять. Кругом чекисты, пусть даже и врачи. Но эти хоть не мешают и на горло не берут…

Как сглазил. Следующий вопрос прозвучал уверенным баритоном, звучал пренебрежительно, и «уронил» почти все, оставшиеся поднятыми, руки в аудитории.

— Браверман Аким Михайлович, военврач первого ранга, Главное военно-санитарное управление Красной Армии, Управление эвакогоспиталей. Город Москва, — каждое последующее слово после звания словно гипнотизировало остальных слушателей. Кроме, пожалуй, семи-восьми человек, одним из которых был Слава, а другим Влад. И сидевшего на втором ряду ещё одного медицинского полковника.

— Товарищ Николин, всё, что вы рассказываете, красиво в теории, но где гарантия, что ваши аппараты не приведут к массовым осложнениям? Вы только что установили их раненому. Мы не видели ни одного вылеченного больного. Может, это очередное модное увлечение, о котором забудут через год или раньше? Не лучше ли придерживаться принятых и закреплённых в наставлениях врачам методов: гипсовой иммобилизации, скелетного вытяжения, открытого остеосинтеза пластинкой Лена?

Прав был Покровский, этот явно злопамятный. И подгадить может капитально.

— Совершенно справедливое замечание, товарищ военврач первого ранга, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие. — Требовать доказательств абсолютно резонно, мы тут не в игрушки играем. Могу сказать, что в нашем госпитале мы начали применять их сразу после поступления с производства, двадцать четыре дня назад. Выборка на данный момент составляет сто двенадцать ранбольных. Срок, превышающий три недели с момента установки — у восьми раненых с оскольчатыми переломами голеней, бедра и плеча. Сегодня у всех отмечается стабильная фиксация, отсутствие вторичного смещения. Все они встают, передвигаются самостоятельно, у них нет отёков и пролежней, неизбежных при гипсовых повязках, как нет и изводящего кожного зуда. Завтра утром запланирован обход отделения, и вы сможете лично осмотреть этих раненых.

Опять краснеть начал полковник. Ну, хоть не орал.

— Что касается пластинки Лена — при огнестрельных ранениях открытый остеосинтез часто приводит к нагноению и секвестрации, из-за дополнительного нарушения кровоснабжение. Аппарат ЧКС-41 не контактирует с зоной перелома и снижает риск инфекции. Я не призываю отказываться от проверенных методов, Аким Михайлович, а только предлагаю ознакомиться с результатами работы. Как рекомендовала в своём письме Валентина Валентиновна Гориневская.

Теперь вот и в синеву опять пошёл. Надо бы от давления чего-нибудь попринимать товарищу полковнику — осиротит ведь, объясняйся потом, с чего это куратор врезал дуба во время инспекции… Но от упоминания главного травматолога Красной Армии удержаться я не смог.

— Скажите, сколько времени раненый с диафизарным переломом бедра должен носить вашу… ваш прибор, и когда он сможет вернуться хотя бы к лёгкой службе? Нас всех интересует практическая польза для армии: сократит ли метод сроки лечения по сравнению с гипсом и вытяжением? — взял себя в руки Браверман. И зашёл, видимо, с козырей. Но у меня было, чем отбиться. Хотя бы и чисто теоретически пока.

— При свежих диафизарных переломах бедра без дефекта костной ткани мы, исходя из данных наблюдения за аналогичными травмами, планируем держать аппарат шесть-восемь недель до формирования достаточно прочной костной мозоли. Далее снимаем и назначаем ранбольному дозированную нагрузку. Для сравнения: скелетное вытяжение требует не менее десяти–двенадцати недель только иммобилизации, затем ещё три–четыре недели в гипсе. Замечу отдельно, что всё это время больной лежит, не может сам себя обслуживать, нуждается в особом уходе со стороны младшего и среднего медперсонала. В ЧКС-41 раненый уже через неделю сидит, через две — ходит на костылях, а через месяц сможет передвигаться с тростью. Мы полностью… практически полностью сохраняем функцию суставов и мышц, что ускоряет общую реабилитацию. Да, уже ясно, что при дефектах кости сроки удлиняются, но даже тогда восстановление костной ткани идёт в полтора–два раза быстрее, чем при традиционных методах с костной пластикой. Для Красной Армии это означает больше возвращённых в строй бойцов, в меньшие сроки, со значительным снижением показателей по инвалидности и переводу в нестроевики.

Может, Браверман собирался и ещё каким-нибудь каверзным вопросом выстрелить. Но аплодисменты и восторженные крики остальных студентов не дали шанса. Меня же насторожило то, что сидевший на втором ряду пожилой военврач первого ранга тоже широко улыбался, показывая мне большой палец. Я пока представления не имел, кто же это был.