— Чего скажешь? — скучным тоном спросил Дед.

Я молчал, в третий раз перечитывая строки. Схемы ящика для зеркальной терапии и аппарата Илизарова не рассматривал — смысла не было. Они выглядели тщательно перерисованными, будто сосканированными с моих почеркушек. Только на моих не было дополнений на немецком. Как не было и понимания того, что ещё могло утечь к немцам. И справятся ли они с аппаратом, не имея пояснений по его работе. Хотя, если подумать о том, что снимки Степанов мог передавать в течение нескольких недель, то разберутся — спицы на рентгене не заметить трудно, и динамика смещения осколков тоже понятна… Но это одна из самых первых схем, потом были и подробнее, на «форматках», по ГОСТу оформленные. Если немцу хватило этой — к чему тогда вся эта пляска с подрывом «четырёхсотого», с налётом авиации? Что-то не складывается…

— Жене недавно советовал молчать громче, — сипло ответил я. — Чтоб за умную сошла.

— Мудрый совет, — нейтрально согласился он. — А по делу?

— А по делу — не по званию вопрос, Андрей Ильич. Но кажется мне, что переиграл нас фашист. И то, что должно было служить Красной Армии, возвращая в строй наших бойцов и облегчая страдания ампутантам, теперь будет не только у нас. И это, как я думаю, очень и очень плохо.

— Интеллигентно сказано, — помолчав, проговорил Дед. — Я бы грубее выразился.

— А толку? — пожал я плечами, глядя на ровные чёрные строчки. Перечёркивавшие невероятно значимое конкурентное преимущество советской медицины. Да, это была тяжёлая потеря. Пожалуй, вполне сопоставимая с потерей чертежей и заготовок тех миномётов, которые фашисты получили, захватив военные заводы Харькова в моей истории. Здесь, если я правильно понял случайно или неслучайно оброненные при мне обрывки фраз, Михаил Григорьевич Соколов успел сделать всё необходимое для того, чтобы этого не произошло. Я ещё порадовался тогда, узнав, что из Харькова успели вывезти практически всё, а что не успели — подорвали, лишив немцев надежды на получение ресурсов, производственной и материальной баз. И вот — на тебе…

— Что думаешь делать?

Вопрос наверняка был с подвохом — от таких деятелей других не поступало. Но страшно мне не было, и думать долго я не стал.

— Работать, Андрей Ильич. Как могу и как умею. Как приказано. Я — советский врач и работы не боюсь. А вся эта тряхомудия вокруг — шпионы, взрывы, загадки всякие — мне как серпом. Я бы без этого всего успел больше.

— Ишь ты, — прищурился Дед. — Не иначе, с Оксаночкой переобщался, да с Зиной? Только «ёкселя-мокселя» и не хватает.

— Не хватает много чего, товарищ майор госбезопасности, — не принял шутки я. — В первую очередь времени. Уходит оно, зараза такая, на другие задачи, вместо моих. Поэтому то, чтоя́буду делать — дело десятое. Главное, что будете делать вы.

— Думаешь, этот вопрос по званию? — нахмурился он.

— Думаю, этот вопрос по логике, по здравому смыслу. И вместо того, чтоб проверять меня, сто раз проверенного вдоль и поперёк, лучше того «Гефеста» искать, который всю эту кашу заварил.

— Давай-ка ты не будешь меня учить делать мою работу, товарищ Николин, — проговорил Березин. Голосом, в котором было одинаково примерно злости, предостережения и усталости.

— И в мыслях не было, — поднял я глаза на него. — Своими делами каждому надо заниматься. Мне — лечить, вам — обеспечивать Родине безопасность. И я не собираюсь и раньше не собирался в чужие дела лезть — ни в аферу с немецкими обезболивающими, ни в малину с нашими ворами, ни под бомбы тем более. Оно как-то само так получилось.

Дед глубоко и тяжко вздохнул. Будто давая понять, что не всё «оно» получилось так «само». И что за некоторые моменты он, возможно, даже чувствовал некоторую вину. Но они были в прошлом, повлиять на которое не мог никто. Практически никто. Хотя, если вдуматься, даже я здесь менял не прошлое, а настоящее. И то с трудом.

— Ладно. Допустим, ты и в самом деле не шпион, — он кривовато улыбнулся. — А минский самородок-самоучка, хирург-виртуоз.

— А давайте допустим, что шпион, — разозлился я. — Который летает под Вязьму, спасает там Ершакова и Семеновского, тут — Костенко и остальных. Придумывает, как сделать меньше инвалидов среди советского населения. Лекарственные препараты новые с аптекарем химичит. Что-то хреновый я шпион получаюсь, не находите? На кой хрен мне все эти, как вы говорите, фокусы? Сидел бы себе на заднице ровно, как тот же Степанов.

— Ну, например, на тот хрен, чтобы привлечь к себе наше внимание, — жёсткий тон давал понять, что с молодым военврачом сейчас говорил не просто старый чекист, а весь его наркомат. — Заинтересовать. Доказать свою полезность и лояльность. Заслужить перевод в Москву. Там, зная тебя, наверняка доиграться до встречи с руководством страны. И вот тогда-то и проявить свою враждебную сущность.

Об этом я как-то не думал. Говорю же — не шпион я, сроду им не был.

— Сложная какая-то схема, — хотелось почесать в затылке, но вместо этого потёр подбородок.

— А ты много тут простых видишь? — поднял бровь Березин. — Вот ту же Костакову взять. Там примерно похоже вышло, как и со Степановым. Похищенные в июне архивы Львовского обкома и облуправления НКВД попали в чьи-то цепкие лапы. Оттуда узнали про Александра Степанова и его брата-близнеца, оттуда же — про Светлану Костакову.

— Он же говорил, что из Ленинграда, — только и смог выговорить я. Да уж, схема и впрямь выходила совсем не рядовая.

— Это они с братом из Ленинграда, а родители их, Илья Аркадьевич и Ганна Тимофеевна, как раз из-подо Львова были. И Светланы родители тоже, только район совсем другой. Из бывших, из безземельной шляхты они, там её звали чиншевой или околичной. Костаковой она потом стала, как и он — Степановым. Те, околичные, от крестьян ничем не отличались, пахали сами, но гонору дворянского — что ты. В каждой хате под сундуком по гербу, старые памятки всякие, детей растили так, чтоб с соседями не знались — невместно шляхте, пусть и нищей, как церковная мышь, с чёрным людом водиться.

Надо же, а я думал, что шляхта — только литовское, польское и белорусское явление. Хотя, чему удивляться? Тут же всё рядом, а за столетия чего только не намешалось.

— Она, понятное дело, скрывала происхождение, — продолжал Березин. — Но породу, знать, не скрыть. Сличенко предложила помощь. И деньги, ясное дело. Но денег Светлане мало было, это Салина Любаша просто купила. Обычный жадный дурак: за сведения об эшелонах и передачу «записочек» каждый месяц получал вдвое больше, чем в госпитале. Думал, наверное, что просто «мелкая халтурка». А там уже на три расстрела… Хотя, ему и так хватило.

Да уж, если судить по зарытой ямище на Петропавловской — куски «Мурзилки» можно было собирать в двух кварталах. Если не в трёх.

— А Костакова хотела стать главной медсестрой. Чтоб незаменимая, важная, чтоб к дефициту доступ. Большим человеком быть хотела. Сперва в разрезе госпиталя, а там, глядишь, и в управление переведут. Вот Сличенко и подыграла на чутких струнах алчности и тщеславия. И страхом, как и с Леонидом Ильичом, приправила для гарантии. Будешь со мной — будешь на коне, откажешься — сядешь. Или к стенке встанешь.

Да, мотивация тут была железная. Свинцовая даже.

— Она боялась, конечно. Но верила в то, что фашисты победят. И когда вслед за Сличенко на неё всего через несколько дней вышел «Гефест» — ещё сильнее поверила, — ему вряд ли было приятно это говорить. И зачем он мне это сообщал, я не понимал. Но слушал, не перебивая.

— А он всю ячейку подхватил, даже красиво сделано, профессионально, — с уважением кивнул Дед, поджав губы. — Прибыл с эвакуированными из Воронежа, туда попал из-под Харькова. Ценный гражданский специалист, бронь от завода, бумаги настоящие. С кого их снял только — не выяснили пока. На «Ревтруд» устроился, там как раз вакансии были. Работал как не в себя, коллегам рассказывал, что семья погибла под бомбёжкой, потому он немцев и ненавидит люто. Убедительный был, все говорят. Протез носил вместо левой ноги, ещё с той войны. Ну, или ортопедический ботинок на здоровой ноге — в бане с ним никто не был. Но хромал убедительно, и всегда одинаково.

Среди коллег Березина наверняка были те ещё Станиславские, не упускавшие случая крикнуть: «Не верю!». И с ними играть нужно было очень достоверно. Хромой, видимо, справлялся.

— Была мина под школой. Были тайники на заводе. Судя по тому, что нам известно, он был заброшен с целью диверсии именно на «Ревтруде», а к «четырёхсотому» его подвели уже позже, получив сведения от Сличенко. Когда поняли, что ни её, ни тебя ликвидировать той бомбардировкой не удалось. И «Гефест» вышел на Костакову, Салина и Степанова. Которые до той поры друг о друге и не догадывались — рыжая играла их «втёмную».

Вот тебе и сорок первый год… Куда там всяким Джеймсам Бондам и прочим Дронго.

— Целями стали аппарат ЧКС-41 и методика протезирования. Механизмы «Гефест» сам делал на заводе, остальное добывали Костакова и Степанов, доставлял Салин. Изящная цепочка, не находишь?

— Не нахожу, Андрей Ильич, — покачал головой я, снова глядя на ровные чёрные строчки. Издевательски подставлявшие меня под те же самые расстрелы, что грозили Салину. Которого таинственный хромой отправил на смерть. И на сотни других смертей.

— О чём думаешь? — негромко спросил Березин.

— О том, что, если он так легко сдал всех, то вариантов было два, — проговорил я. — Либо это была не единственная ячейка в Тамбове, либо задание выполнено.

— Резонно, — согласился Дед. — Мы склоняемся ко второму варианту. Подчистил все концы и покинул город за сутки до финала акции. Не став его даже дожидаться. Думаю, Степанов должен был отдать сигнал на подрыв, руками махнув, платок там достав из-за пазухи… Значит, целью был не ты. Или не только ты.

— Не я. С меня толку, как с козла молока, — вздохнул я. — И красть меня — та ещё задачка. Когда кругом ваши да Серёгины кружат.

— То-то и оно, — вздохнул он. — Остаётся теперь только надеяться на то, что пущенные по следу «Гефеста» группы вернутся не с пустыми руками.

— Или просто хотя бы вернутся, — кивнул я. Вспомнив бомбёжку эшелона Панасенко.

— А ещё на то, что ты, светлая голова, ещё чего-нибудь удумаешь, — закончил мысль старый чекист.

У меня не было сил даже на то, чтоб разозлиться на него. Люди с чистыми руками и холодными головами прошляпили такую сволочь, что работала у них под носом, готовя подрыв военного завода и госпиталя. Из трёх агентов поймали двоих, разменяв одного на пятерых бойцов, редким чудом избежав чудовищной катастрофы. А теперь ждали, что Ваня Николин вытащит из шляпы кролика? Автомат Калашникова? Атомную бомбу?

Я глубоко вздохнул. И ещё раз.

— Я постараюсь, Андрей Ильич. Приоритетная задача та же — обучение хирургов?

— Та же, Ваня. Но если в ходе её выполнения тебя посетит внезапное прозрение — не держи в себе.

— Хорошо. Могу идти?

— Ступай.

Он кивнул, и я поднялся из-за стола. Оставив на нём остывший чёрный чай и такие же чёрные строчки, содержение которых не давало покоя. Доктор Николин помог делу Германского Рейха. Неоценимо.

— Чего смурной такой? — Коля подкатил Оксану, которая смотрела на меня с тревогой.

— Настроение что-то не в… Красную Армию, — буркнул я нехотя, принимая ручки коляски. — Давайте вон к окошечку отъедем.

— Работать надо с настроением, — поучительным тоном начал было Чарный.

— Со своим работай, рожа, — неожиданно зло перебила его Окся. — Я как пальбу услышала, да как увидела, что он в дверь летит — чуть не померла!

— Ну так выяснилось же всё? — удивился сержант. Но на всякий случай отступил чуть в сторону, докуда не могла дотянуться карающая длань стальной товарища военврача.

— Особо не полегчало, мать-то, — огрызнулась она. — А если б стреляли в него?

— Хватит, Оксь, — поморщился я, встав у подоконника и развернув её коляску, как избушку в сказке, «к себе передом». Злая она была чем-то и впрямь похожа на Бабу Ягу. Лексикой-то уж точно. — Поговорку знаешь? Если бы у бабушки было дуло, то она была бы не бабушкой, а танком.

Коля фыркнул было, но быстро надел равнодушное лицо. Оксана фыркать не стала.

— Ладно, Николин. Раз ты всё ещё здесь и по-прежнему паршиво пробуешь шутить, значит, у товарищей с улицы Энгельса к тебе вопросы сняты, — зловеще начала она.

— Не угадала. У товарищей ко мне вопросов по-прежнему вагон, — покачал головой я. — Просто они, видимо, выбирают время, когда мне их можно будет задать без отрыва…

— Ног или башки? — перебила жена язвительным тоном.

— От производства, — так же спокойно закончил фразу я. — Ноги и башку отрывать доктору Николину партия пока признала нецелесообразным. В этой комплектации он полезнее.

— Р-р-рационально, — рык злой Оксаны заставил Колю отодвинуться ещё дальше. — И что будем делать в этой связи? Пока центральный комитет не принял судьбоносного решения об отрыве Николину И. Н. чего-нибудь, не нужного для осуществления трудовой функции?

Да, язва, матёрая. Но от этого любимая только больше.

— Пока я не лишён по решению партии… некоторого шарма, — я с нарочито пристальным вниманием осмотрел себя, — продолжаем в этой связи жить. Ты, жена дорогая, в компании товарища Чарного отправляешься сторожить семейное гнездо. Лаять у тебя шикарно выходит. А я иду знакомиться с курсантами, раз уж мину из-под школы уже убрали.

— Мину⁈ — ахнули хором Коля с Оксаной.

— Тьфу ты… Это, если что, военная тайна! — погрозил я пальцем обоим. — Никому ни слова! Диверсия предотвращена силами НКВД, опасности нет.

— Да как же, нет, — фыркнула стальная военврач. — Молодой и красивый чёрт остаётся в школе, где тридцать рыл студенток! Ну, пусть отметаем старых и страшных. Но никак не меньше десятка всё равно останется! И вот в этом вертепе, в этом логове разврата, я должна оставить молодого мужа⁈

— Ну ты чего городишь-то, мать? — растерялся я. Вот уж не думал, что с заложенной под школой мины причудливый дамский ум так быстро перескочит на гипотетический адюльтер.

Нет, мы все взрослые люди, конечно. И то, что многие мои коллеги ездили на выездные семинары и курсы повышения квалификации исключительно с целью скрасить досуг или «оживить чувства», как они говорили, «измученные бытом», я знал. Но сам сторонником подобных отраслевых развлечений никогда не был. И даже при навязчивом, порой, интересе со стороны коллег противоположного пола, никогда не стеснялся первым делом уточнять о семейном положении. Хирурги — не тот народ, у кого это на лбу написано или по безымянному пальцу понятно, нам кольца в работе мешают, поэтому носят их исключительно редкие единицы. И догадаться, кто из настойчивых женщин замужем, «на глазок» невозможно. Поэтому я и уточнял прямо в лоб. Пусть и заслужив себе славу моралиста, ханжи, а потом и какого-то «душнилы». Просто оставаясь верным своим правилам и убеждениям, менять которые не планировал.

— А чего? — взвилась она. — Жену на каталке — под замок, подельник твой — сторожем, а сам — налево⁈

Коля сделал ещё полшага назад, всем видом показывая, что он вообще тут случайно, и никакой не подельник. Тем более в делах супружеских. В особенности — в части потенциальной измены. И кому⁈ Стальной Оксане Палне⁈

— Направо, — оборвал я расходившуюся жену. — Напра-во, кругом! Отставить блажь и подозрения, очерняющие меня в глазах общественности!

Принять боевой, командирский вид почти удалось, хоть и тянуло улыбнуться, глядя, как разевала рот жена, в то же самое время выпрямляя спину и разводя плечи. От чего хотелось немедленно перестать хмуриться на неё.

— Нас с тобой советская власть признала мужем и женой, законными! И я не для того тебя, радость моя, спасал, чтоб потом оставить с носом. И с рогами. Или это только у мужиков рога бывают?

Коля, которому было адресовано уточнение, на всякий случай даже обернулся за спину, проверяя, не было ли там кого-нибудь, более подкованного в этом вопросе. И, не обнаружив, промямлил нехотя:

— Не знаю, Вань. Но как по мне, рогатая баба — это страшновато.

— Согласен. И в этой тоже связи переживать тебе, жена дорогая, не о чем. Нет, вру! Есть о чём!

Она насторожилась.

— Через три дня швы снимут. И начнутся трудовые будни, в которые покой нам, как обычно, только снится, и то редко. Поэтому я б на твоём месте подумал, а не воспользоваться ли бюллетенем, и не посетить ли в компании верного товарища Чарного известные тебе места? Для пополнения запасов продовольствия и инвентаря. Где лежат дома дензнаки — ты знаешь, — этот вариант точно был беспроигрышным, я потому его на финал и оставил. И не прогадал.

— Коля! Ну ты чего замер-то⁈ Или, как говорит товарищ военврач второго ранга, чего столпился? — у неё командовать тоже всегда получалось замечательно. — Не слышал, что ли, чего сказано было? А ну, напра-во, кругом!