Боли почему-то не было. В смысле той боли, которая бывает, когда тело разрывает пуля, в том числе в местах гарантированного поражения. Мне, однажды уже убитому очередью в грудь, горло и лицо, было, с чем сравнивать.

Больно было слышать, как кричала за моей спиной моя жена. И понимать, что я лечу в другую сторону, не к ней. Причём, понимание того, что я лечу, пришло чуть раньше ответа на вопросы «какого черта?», «как?» и «куда?». И я рванулся назад, ещё не успев упасть, и даже не задумавшись о том, почему собирался падать.

— Тихо, Вань, свои, — раздался над ухом голос Серёги Мальцева. — И не рвись. А то порвёшься.

Он всегда говорил без эмоций, но вот конкретно сейчас звучал и вовсе страшно. Никак он звучал, если такое только бывает. Хотя, какие сомнения? Сказал же. Примерно с тем же выражением, с каким лязгает затвор винтовки, пока смотришь ей в срез ствола.

— Пусти! — прорычал я.

— Пущу, конечно. Когда пойму, что ты ни себе не навредишь, ни нам работу не запорешь, — тем же тоном, без всякого выражения, сказал он.

И я, наконец, затих, поняв, что сопротивляться таким, как он, не просто глупо, но и смертельно опасно. Услышав голоса за дверями, сквозь которые меня за грудки, как тряпочного, вдёрнул внутрь Мальцев.

— Прочь от него! Не подходить! — хрипел снаружи голос, отдалённо похожий на Березина.

— Он ранен! Истечёт кровью! — отозвался красивый глубокий баритон.

Голос старого чекиста ответил лаконично, вероятно, имея в виду, что не возражает против того, чтобы кто-то раненый истёк-таки, весь, вместе с репродуктивными органами. Но добавил конкретики:

— У него может быть бомба!

Судя по звукам оттуда, это волшебное слово было куда результативнее — зашуршали по укатанному техникой гравию, пересыпанному песком, десятки ног. Народ был военный, медики — эти могли броситься спасать раненого вопреки приказу. Но бросаться на бомбы их не учили. Скорее, наоборот.

— Жгуты ему. Ноги тоже стянуть. Что, товарищ Браверман, думаете, истечёт, паскуда? — озаботился голос, ставший уже больше похожим на березинский.

— А отку… Виноват, не знаю вашего звания, товарищ, — а вот баритон звучал уже менее уверенно.

— Майор госбезопасности, Аким Михайлович. Березин моя фамилия, — теперь стало понятнее с первым голосом, а у второго появились ФИО. И, судя по тому, как говорил Дед, собеседником его был один из военврачей первого ранга — вряд ли бы он стал беседовать с кем-то ниже званием.

— Ну вставай, чего разлёгся? — от подслушивания отвлекла жилистая ладонь Серёги перед лицом. Я ухватился и встал, сразу оборачиваясь к дверям.

— Можно?

— Нужно. За мной, — кивнул он и спокойно вышел в тусклый вечерний холодный Тамбов. Я шагнул следом.

Первое, что бросилось в глаза и едва не бросилось ко мне, была, разумеется, жена. Вторым — Коля, прижимавший её одной рукой к трону, а во второй державший ТТ. Стволом вверх. Третьим — Андрей Ильич Березин, смотревший на меня без одобрения, но и без ненависти, вроде бы. Так я ничего и сделать-то на этот раз не успел — влетел в школу и всё. А вот ноги четвёртого, над которым склонились две фигуры в шинелях, показались мне смутно знакомыми.

— Разрешите, товарищ майор госбезопасности? — уточнил на всякий, наверное, случай Серёга.

— Ну а чего, связать его, что ли, тоже, как этого… — буркнул Дед. — Проводи ближе.

Мальцев кивнул. Я подошёл к лежавшему.

Рентгенолог-виртуоз «четырёхсотого», Леонид Ильич Степанов, бледный, с перевязанными высоко подмышками обеими руками, смотрел на меня тускло, скучно, будто не узнавая. Кличка «Фиксаж» стала условно понятной. В отличие от всего остального.

— Проникающие обеих рук, предположительно огнестрельные переломы плечевых костей, — подняла голову одна из фигур в шинелях, та, что была у правой руки.

Я узнал и кивнул Владу, Владлену, мы с ним уже работали. Толковый парень.

— Если там справа Павлик был, а слева Федя, то переломы не предположительно, а гарантированно. Чистая работа, — буркнул едва слышно за моей спиной Мальцев. И Дед аж вскинулся, глядя на него зло. Вот ведь слух у человека?

— Леонид Ильич, как же так? — только и произнёс я.

— Прости, Ваня, — хрипло ответил он. — Не мог я по-другому.

— Да на вас же вся травматология только что не молится! — я никак не мог поверить, не мог принять то, что этот пожилой человек, ценный, очень ценный специалист, оказался врагом. Я надеялся на ошибку.

— А молиться нынче опасно, Ваня, — неожиданно зло бросил Степанов. — И давно уж. Я вот молился втихую, и прежде, и теперь, да толку-то… Люба Сличенко тогда показала мне бумаги. Брата моего бумаги, Шурки. Близнецы мы с ним были, только я старше на две минуты, как доктор говорил.

Он смотрел в низкое небо с улыбкой. Травматический шок? Вполне возможно. Но для бреда как-то уж больно связно звучит.

— Шурку расстреляли. Я взял фамилию тётки, уехал из Петрограда… Ленинграда.

То, как он произнёс название, с акцентом на фамилии вождя, доброго дедушки с лукавым прищуром, который я помнил по букварю, говорило о том, что наш госпитальный рентгенолог линию партии поддерживал и разделял не всецело.

— Новую жизнь начал, с чистого листа. Метрики поддельные купил, аттестат. В Харьков ездил, ремеслу заново учился, чтоб снова диплом получить и свидетельства. Тут осел. Без семьи, без родни, без друзей. Бобылём жил.

Я заметил краем глаза, как шевельнул пальцами Березин. Кажется, не давая кому-то прервать эту исповедь человека, замыслившего недоброе на советскую власть. Поднявшего на неё руку. И лежавшего теперь с перебитыми обеими в луже собственной крови.

— Люба просила немного. Фамилии со снимков сообщать, да характер ранений. Ничего такого, что могло показаться товарищам вредительством, — слово «товарищи» тоже прозвучало необычно. Вроде как с сарказмом, а вроде как и вымученно. — А потом Люба отравилась. А ты, Ваня, и помереть-то ей не дал спокойно. Зато отдал её чекистам. И нету больше Любы…

— Любы, Леонид Ильич, сроду не было, — не удержался я. — Тварь была фашистская, мразь, которая извела народу без счёту!

Березин, кажется, сделал невероятное. Просто не пнув меня в колено, не заорав и не приказав оттащить к чёртовой матери, а только покачав недовольно головой.

— А, какая б ни была, а всё не те, кто по ложному доносу человека в распыл пускают, — твёрдо, но уже не вполне здраво, прохрипел Степанов. — И бумаги, что Шуркины, что мои… Снеси она их этим — где б я был? Что бы со мной… Куда уж…

Он боялся. Этот старый человек слишком долго и слишком сильно, страшно боялся. И ту, и этих. Всех. Потеряв брата, наверняка любимого. Как вышло так, что об этом стало известно тем, кто послал Сличенко, а не людям Митряшова и Березина? Так, это дело уж точно не моё. А вот то, что он того и гляди начнёт заговариваться — уже моё.

— Коль, носилки! В «четырёхсотый»! — повысил голос я. Опять без команды старших по званию.

— Зачем, Вань? — голос Оксаны прозвучал так неожиданно, что я аж дёрнулся на него. — У тебя целая школа за спиной, и операционные там тоже есть.

Вот она, здоровая женская психика, почти ни разу не контуженная.

— Андрей Ильич, разрешите унести раненого… гражданина… фигуранта… — запутался в чужих терминах я.

— Приказываю военврачу второго ранга Николину принять все необходимые меры, для сохранения жизни гражданина Степанова, — протокольно отреагировал Дед, повышая командно голос. И будто не удержался, глядя на почти потерявшего сознание рентгенолога. — Хотя бы до военного суда.

По коридорам вслед за носилками шли быстрым шагом я и Аким Михайлович. Познакомиться с военврачом первого ранга нормально не вышло, но тут сегодня много чего никак не хотело выйти нормально. Да и не только сегодня.

— Две ампутации. Скальпели, зажимы, ампутационные ножи и пилы, — уверенно заявил тем самым приятным баритоном Браверман.

Катя Белова дёрнулась было к столу с инструментами, но замерла, глядя поверх маски на меня, распахнув глаза.

— Ампутационные не нужны. Готовь два «четырёхсотых», дрель, ключи, атравматические иглы и шёлк: «шестёрку», «двойку» и «два нуля». Остальное верно, — проговорил я, подходя к раковине.

А удобно тут всё придумано, в этой школьной операционной. И свет хороший. И места много. И ступенечки вот эти вокруг стола знакомые, в два ряда, чтоб у стоявших рядом, за спинами ассистентов и сестёр обзор был лучше…

— Коль, запусти двадцать студентов. В халатах только, — велел я, не оборачиваясь. Потому что к тому, что Чарный всегда рядом, уже давно привык.

И не ошибся. К тому времени, как я помылся и был готов, на ступенечки те уже начинали подниматься и выстраиваться люди. В белых халатах.

— Коллеги, случай нерядовой, но у нас не так много времени, — начал я. Отметив, что военврач первого ранга поглядывал на меня зло с того самого момента, когда я, выходит, оспорил его приказ, отменив подготовку к ампутации. Вот только ампутировать тут наверняка умел каждый из присутствовавших. А я, как уверенно говорили множившиеся слухи, обещал лично товарищу Сталину научить сто врачей своим фокусам. Вот и начнём.

— Скальпель. Ретракторы. Сушим. Итак, коллеги, — к тому, чтобы комментировать вслух все свои действие, как тот дурачок из «Зелёной мили», я уже почти привык. — Оскольчатый перелом средней трети диафиза плечевой кости. В ране несколько костных фрагментов. Два крупных отломка смещены по длине и ширине на два и более сантиметров. Огнестрельный дефект костной ткани с потерей порядка четырёх сантиметров. Зажим!

Брызнувшую после снятия жгута артерию пережал. И продолжил тем же ровным тоном.

— Полный разрыв глубокой артерии плеча, наложен жгут, теперь снят. Частичное повреждение срединного и лучевого нервов на уровне средней трети. Локтевой цел, кажется, но сдавлен отломком кости. Цел, точно.

Я вытащил из раны кусок кости и положил на стерильную салфетку, рядом с несколькими, извлечёнными чуть раньше.

— По действующим правилам и протоколам предписана ампутация на уровне верхней трети плеча в течение четырёх-шести часов, чтобы избежать возможной газовой гангрены и сепсиса. Аппарат ЧКС-41, о котором вы, возможно, слышали, делает возможным сохранение конечности.

— Она же будет короче! — не выдержал кто-то.

— Выживаемость — процентов пять! Ну да, травма свежая, но пациент-то в годах! — подключились сразу два других голоса.

— Коллеги! — оборвал базар я. — Правило номер раз! В операционной говорит только оперирующий хирург, или тот, кому он задал вопрос. Или его куратор… из числа персонала школы.

Последнюю ремарку успел вставить, заметив, как шевельнулась маска на Бравермане. Наверняка влез бы не ко времени. Народ затих.

— Смотрим и запоминаем. Все возникающие вопросы тоже запоминаем или записываем. Проводим ревизию раны, это все из вас и так прекрасно знают.

Я удалил участки из зоны «молекулярного сотрясения» в радиусе трёх-четырёх сантиметров от раневого канала. Нашёл ещё два осколка плечевой кости, тоже сложил на салфетку.

— Накладываем сосудистый анастомоз, шов по Каррелю, в три узла. Нервы соединяем эпиневральным, обращая внимание на максимально точное, по возможности, составление пучков. Наилучший результат достигается при использовании сильного увеличительного стекла.

Пока говорил, над раной появилась та здоровенная линза, с которой так выручила Маруся, когда шили руку Танюше. Чей папка потом так помог с аппаратами, до которых должна была дойти очередь уже очень скоро.

— Приступаем к остеосинтезу. Проводим спицы через проксимальный и дистальный концы. Фиксируем в наружных полукольцах аппарата. Производим сопоставление отломков и репозицию. Вот эти штанги и гайки на них позволяют проводить растяжение дозированно, точно. Оставляем в зоне дефекта… хм, множественного дефекта кости пространство для формирования костной мозоли. Дренируем рану, ушиваем мышцы и кожу.

Тишина в операционной прерывалась только глубокими вздохами рентгенолога, загруженного наркозом. И мне было совершенно всё равно, смогу ли я или мои теперешние студенты увидеть процесс консолидации кости. Сейчас работа заключалась в установке аппарата. И в обучении зрителей именно этому. Где-то далеко в сознании крутилась мысль о том, что без чудесных снимков Леонида Ильича нам теперь придётся туго. Но в том, что он покинет нас в самое ближайшее время, сомневаться было бы совсем уж глупо.

Со второй рукой все повторилось точно также, только один из нервов оказался целым, его шить не пришлось.

Студенты-ученики покидали операционную молча, даже не перешёптываясь. Мы с Браверманом размывались. Он говорить не рвался, я — тем более.

— Ваня! На два слова, — я только вышел из операционной и стоял, оправляя гимнастёрку, когда услышал голос Березина.

— А Оксана дома? — наверное, мой вопрос прозвучал с тревогой. Но он с ней и задан был, если откровенно, а скрывать эмоции, как старый чекист, тем более от старого чекиста, я не умел и даже пробовать не собирался. Особенно после двух операций.

— На улице, воздухом дышит, — мне что-то не понравилось в его голосе. Какая-то будто бы тень того самого равнодушия, с каким не так давно мне Серёга Мальцев советовал не рваться. Чтоб не порваться.

В комнатку, не то сестринскую, не то ещё какую, я вошёл за ним молча.

— Как прошло? — нейтрально спросил Березин.

— Штатно, — точно так же ответил и я. Понимая, что он, во-первых, наверняка уже точно знал, как всё прошло, а во-вторых, ему трижды дела не было до этого.

— Хорошо, очень хорошо… Чаю? — каким-то уж вовсе светским тоном осведомился он.

— Андрей Ильич, не тяните кота за рога, — попросил я. Опять забыв, что жена строго-настрого запретила шутить.

— Ты, говорят, немецкий знаешь? — уточнил Дед, разливая, впрочем, чай. Хотя, после компота Костаковой, я ни в одном напитке, кроме заваренных собственноручно, уверен уже не был.

— В рамках школьной программы, — подтвердил я то, что и так наверняка было ему известно.

— Глянь-ка вон бумажку тогда, — лёгким движением они придвинул ко мне одновременно и железную кружку, и несколько листов бумаги, размером с обычный почтовый конверт, лежавших один на другом. С разводом подсыхавшей, но пока не подсохшей до конца крови на одном из углов.

Я подтянул стопку к себе. Кружку трогать не стал — как Бог отвёл.

На первом листе был чертёж зеркальной камеры, той, что использовали для купирования приступов фантомных болей, уже без помощи подросшей Морфейки.

На втором — чертёж ЧКС-41, с указанием материалов, длин, диаметров отверстий, шагов резьбы.

На третьем — несколько строчек текста. Готическим уверенным рукописным курсивом, как в старых фильмах. Ровные, чуть угловатые буквы, написанные пером и чёрной тушью, сообщали:

Vielen Dank, Herr Nikolin, für Ihre unschätzbare Hilfe für die Sache des Deutsches Reiches.

«Премного благодарю вас, господин Николин, за неоценимую помощь в дело Германского Рейха!»