Речь повторять особого смысла не было. Там не так много было слов, и надеяться приходилось в основном на Николая Сергеевича. Березин-то вряд ли будет с трибуны выступать — не его амплуа. И, судя по последним, слышанным от него словам, ему вообще не до того было.

На керогазе вскипятил воды, заварил себе чаю, а Оксане кофе. Баночка нашлась в узелке, что всучила безоговорочная, как всегда, Зина. Там же обнаружились и хлеб, и сыр, и колбаса.

— Батюшки, кофе! Настоящий кофе! — она раздувала ноздри, глаза горели, а чашку, точнее, эмалированную кружку, едва не вырвала из моих рук, тут же нырнув в неё носом, жадно втягивая воздух.

— Не ошпарься, Оксь, ты чего? — удивился я.

Кофе не любил никогда, предпочитая хороший крепкий чай. Пить, конечно, доводилось всякий и всякое, но по возможности выбирал обычный чёрный крупнолистовой. Без всяких чабрецов, васильков, цедры и прочего сена. А кофе, видимо, в ординатуре напился на две жизни вперёд. На нём одном, кажется, и жили тогда.

— Это же кофе, Вань, ко-фе! — блаженно промурлыкала жена, не открывая глаз. — Да ещё, кажется, настоящий аравийский мокко! Божечки мои, пять лет не пила, а кажется, что лет триста, м-м-м-м…

Смотреть на неё, такую счастливую, было чудом. Я почувствовал, что сам начинаю улыбаться.

— Там молоко было, сахар, сгущёнка — будешь?

— Николин, просто помолчи, а? — взмолилась стальная военврач. — Я же будто старого друга, родного человека встретила, а тут ты со своей дурацкой сгущёнкой!

— А я чего, не родной, что ли? — делано обиделся я.

— Родной, конечно, прости, пожалуйста! — она даже вздрогнула. — Просто когда столько времени давишься цикорием, жжёным ячменём и жареными жёлудями, и тебя при этом уверяют, что это же совершенно то же самое, что настоящий кофе… А теперь вот…

Видимо, эта радость встречи и впрямь была сильна настолько, что даже вечный сарказм её перебила, как и весь поток слов целиком. Она, натянув рукава на ладони, держала перед собой кружку с отбитой кое-где эмалью и выглядела совершенно счастливой. А я подумал неожиданно о том, что они даже чем-то похожи были: железная женщина-врач и эта кружка. Надёжные, верные, вечные. Скрывающие внутри горькую тайну.

— Нельзя портить такой кофе, Вань, — отдышавшись, насладившись, видимо, ароматом, объяснила она. — Это суррогаты можно сколько угодно сластить, сгущёнкой разводить, чтоб привкус дрянной, жжёный, отбить. Папа говорил, в Москве лучший кофе был у Печкина на Воскресенской площади, у Трамбле на Кузнецком и у Филиппова на Тверской. Там подавали настоящий.

Я слушал молча. Думая о том, что если и эта жилплощадь была такой же «громкой», как и келья под лестницей, то беседы с товарищами с улицы Энгельса нам не избежать. Она, кажется, заметила что-то по моему лицу.

— Растрепалась я чего-то, в самом деле, — руки по-прежнему крепко держали кружку, но брови уже начали сходиться, а скулы стали чуть острее. — У Чехова это читала я. Или у того, бородатого, из Ленинграда.

— Достоевского? — подыграл я.

— Наверное. Длинное было фамилие, и книжки тоже длинные и сплошь тоскливые, как моя жизнь, — кивнула она с благодарностью.

— Кончилась тоскливая жизнь, Оксана Пална. И мужа-то отхватила себе умного и красивого, и жилплощадью, вон, не обделили опять, и работы — паши — не хочу, — поддержал я смену тональности беседы за кофе.

— И война того и гляди кончится, точно. А про умного и красивого это тебе если Зинка наговорила, то ты не слушай её, она в мужиках-то вовсе понимания не имеет! — в серых озёрах появился озорной блеск.

— Да? Ну не знаю, — протянул я с сомнением. — И мужик у неё героический, и говорит она, если трезво глянуть, всё правильно.

— Да какой там! — отмахнулась Оксана, улыбаясь. — С ейным ростом это не мужик, а полмужика! Не иначе, опять на бражку подманила, греховодня старая!

— Куда ж старая? Она тебя моложе вдвое, ты говорила? — рассмеялся и я, подходя и обнимая её.

Коля постучал в дверь как-то одновременно и деликатно, и настойчиво.

— Пора, Вань. Пока доедем, — кивнул он, когда я открыл дверь.

— Ну конечно! Вот она, несправедливость жизненная! — ожидаемым скандальным тоном начала жена. — Вроде, и колёс аж четыре, а не две кривых ноги, а всё одно я самая медленная выхожу. В тягость я тебе, Николин, вон и друзья уж попрекают. Обуза, а не супружница!

— Ты чего хоть, Оксан? — санитарный казак, судя по лицу, натуральным образом перепугался.

— Не бери в голову, Коль, — покачал я головой, заметив тот же озорной блеск в её глазах. — Мало ли блажи бабам в головы приходит? Каждую придурь разгадывать — с ума спятишь.

Он переводил тревожный взгляд с меня на Оксану и обратно.

— А в данном конкретном случае Оксана Пална имела желание получить очередное подтверждение, что ни разу она не обуза, и что не в тягость мне. И что ноги у неё стройные и красивые. Я-то уж точно знаю.

Коля сглотнул. Окся, кажется, покраснела.

— Ну, потому что я — врач, а не то, о чём вы подумали, — смутившись, поправился я.

— Это… Там народ собирается уж, — опомнился Чарный, вспомнив, зачем, собственно, пришёл.

— Ну так пошли и мы соберёмся, — согласно кивнул я, обходя транспорт жены. — А ты молчи громче, мать. Шансов опростоволоситься меньше будет. А то и вовсе за умную сойдёшь невзначай.

— Да тьфу на тебя, муж дорогой! Так и норовит, мещанская душа, в чёрном теле удержать голубку сизокрылую! — фыркнула она. — И прекрати, в какой раз уж говорю, шутить — всё равно лучше не получается, зазаря только стараешься.

Но по руке погладила.

На площадке перед крыльцом школы, где на фронтоне над ступенями висело полотно с надписью «Школа хирургов им. Н. И. Пирогова», народу и впрямь было много. Все, кто не был занят на дежурствах в «четырёхсотом», стояли в толпе. Были и мальцевские, и ненашевские, я узнавал их лица. Но подавляющее большинство не узнавал.

Там стояли и молодые ребята, вроде меня самого, и постарше, мужчины и женщины. Разного роста, с разным цветом глаз и волос. Но была у каждого из них и общая черта. Внимательный, цепкий, пристальный взгляд, который не спрятать ни за радушной улыбкой, ни под нахмуренными бровями. А очень похожий у многих разных людей совершенно одинаковый прищур тот взгляд только подчёркивал, кажется. Сотни глаз хирургов. И все они смотрели на то, как я шагал в сторону крыльца, уступив кресло с женой верному Коле.

— Ого, их привалило, — ровно и негромко сказал я начальнику госпиталя, стоявшему на крыльце.

— Сто двадцать три врача, — так же тихо отозвался он, пожимая мне руку. — Готов?

— Всегда. Только у меня речь — так себе. Не в плане дикции, а в целом, — улыбнулся я.

— Ну, тогда я начну. У меня и по партийной линии много, и по идеологической тоже, — вернул он улыбку. — А ты потом уже к конкретике приступишь, идёт?

— Идёт. Бежит даже, — кивнул я. — У меня практика всегда лучше выходила.

— Ну, тогда давай за мной, — скомандовал мой командир.

И мы вышли на середину, он впереди, а я — за его правым плечом.

Народная масса, в которой я пока знал совсем немногих, но в ближайшее время должен был узнать и запомнить каждого, притихла. Почти все были в шинелях с петлицами, на которых можно было разглядеть чаши со змеями. Я видел военврачей вторых и третьих рангов, видел военфельдшеров и старших военфельдшеров. И без особой радости различил двух военврачей первого ранга. Полковников медицинской службы. Которые смотрели на нас с Покровским с тем же самым профессиональным вниманием.

— Здравствуйте, товарищи!

Вступление главврача новизной не подкупало, конечно, но зато точно и с гарантией собрало все взгляды на площади. Ну, почти все. Оксана продолжала смотреть только на меня. Коля водил глазами по сторонам, как и ещё полтора десятка таких же, в форме без знаков различия, стоявших преимущественно по периметру. Я переводил взгляд с лица на лицо, с фигуры на фигуру. Когда в глазах только что не рябить начало от обилия лиц-петлиц, решил посмотреть на дома поодаль, такие же, как и наш, стоявшие в два ряда вдоль Лесной улицы. И как-то вдруг сразу увидел ствол винтовки, будто вызывающе торчавший из-за рамы. А потом ещё один. И ещё.

Первый силуэт в приоткрытом окне напротив насторожил. Остальные же наоборот успокоили. Но сильнее всего, почти полностью, успокоился, когда приметил открытые едва заметно створки некоторых чердачных окошек и несколько сдвинутых черепичин прямо на скатах крыш. Видимо, товарищ Дед и остальные товарищи сделали нужные выводы. Снайпера, хорошего, грамотного, ты не увидишь ни за что. Сможешь заметить хорошего стрелка, и то не обязательно, а вот снайпер не выдаст себя до того момента, пока не будет полностью уверен в результативности выстрела. Я и с такими встречался в командировках. Суровые ребята со стальной волей и выдержкой. Сидит себе такой в уголке в располаге, монетку между пальцами крутит или книжку читает мирно, наплевав на шум и суету, а как глянет на тебя — сразу понимаешь, кто такой. Взгляд у них особый, как у змеи. Ну, мне, по крайней мере, так казалось.

Покровский говорил минут десять, уверенно, красиво и с идеологической точки зрения безупречно. Он рассказал о том, что, согласно утренней сводке Совинформбюро, на Южном фронте наши героические лётчики уничтожили сто восемнадцать немецких автомашин с боеприпасами, штабной автобус и почти полтысячи единиц пехоты. Как танковый экипаж лейтенанта Мартынова на Ленинградском фронте раскатал фашистскую бронеколонну, уничтожив три танка и затрофеив аж пять, с полным вооружением. О том, как уничтожают врага партизанские отряды в Днепропетровской и Полтавской областях, временно, по уверенным словам Левитана, захваченных немцами. Имён диктор не называл, но о подвигах товарища «Т» в селе «Р» или товарища «В» под Полтавой всегда слушали с восторгом.

— В эту суровую пору, когда Красная Армия самоотверженно сражается с оголтелыми ордами фашистов и их прихвостней, — гремел с крыльца Николай Сергеевич, — нам с вами, товарищи, партия поставила особую задачу! По приказу наркомздрава, по решению Главного военно-санитарного управления, по личному распоряжению самого товарища Сталина здесь, в Тамбове, создана в рекордные сроки уникальная школа!

Я б и близко так не смог, конечно. Организаторы — это особая каста, уметь так заряжать с трибуны не каждому дано. Внимательные глаза слушателей следили за Покровским неотрывно, люди, как здесь говорили, проникались моментом в полной мере. Даже если не знать, что ехали они сюда неделями из самых дальних уголков, из далёкого тыла, и до этих слов прекрасно понимая, кто дал команду.

— Такое решение было принято во многом благодаря самоотверженному труду нашего с вами, товарищи, коллеги, доктора Николина, Ивана Николаевича. Это он, как многие из вас, наверное, читали и слышали, предложил революционный метод помощи ампутантам, создав «зеркальную камеру». Он же придумал и опробовал аппарат ЧКС-41. Некоторые из вас уже видели результаты, и они говорят сами за себя. Нам с вами, товарищи, предстоит в сжатые сроки ознакомиться с этими и другими методиками, прослушать курс лекций и посетить семинары, в том числе — показательные операции. Работы, товарищи, будет много — фашистские звери неистовствуют, эшелоны с ранеными красноармейцами и командирами прибывают каждый день, и не по одному.

Тут лица, что главврача, что зрителей, помрачнели, пусть и по-разному. Мы здесь немного по-другому представляли себе эти эшелоны. Мы и видели их другими. К Уралу они приходили в основном со стабильными, пусть и тяжёлыми. К нам — иногда с горевшими последними вагонами, только что вырвавшиеся из-под бомбёжки. И стабильным там было только то, что раненых всегда было очень много.

— Нам с вами, товарищи, задача поставлена Доктриной Главного военно-санитарного управления, лично его начальником, Ефимом Ивановичем Смирновым! — продолжал Покровский. — Тамбовский «четырёхсотый» сортировочно-эвакуационный госпиталь принял повышенный норматив соцобязательств — не менее восьмидесяти процентов наших раненых должны вернуться в строй! Сейчас у нас показатель уверенно держится на отметке «восемьдесят четыре и семь десятых». И я убеждён, что с вашей, товарищи, помощью, мы его улучшим!

— Служу Советскому Союзу! — разом выдали почти две сотни глоток.

И у меня по спине и затылку побежали мурашки. Соцобязательство — соцобязательством, но тут была настоящая клятва врача. Сотен врачей.

— Спасибо за внимание, товарищи! Я передаю слово военврачу второго ранга, товарищу Николину!

Он захлопал в ладоши, подавая пример зрителям, отступая левее. Я шагнул в центр, отметив, как шевельнулись не только первые ряды толпы, но и стволы винтовок в приоткрытых окнах.

— Здравствуйте, товарищи! — не удивил и я. Хлопки стихали, все смотрели на меня. — Я не умею говорить так, как Николай Сергеевич, но присоединяюсь ко всему тому, что он сказал. Все вы знаете ситуацию, все читаете газеты и слушаете передачи по радио. И каждый из нас верит в нашу Победу. Каждый приближает её всеми силами, как только может.

Толпа загудела уверенно, согласно.

— Я пошёл на фронт в июне, санинструктором. Сейчас — военврач второго ранга. Если бы можно было выбирать, менять прошлое, я бы без сомнения оставил всё так, как было: мирный летний Минск, институт, перспективы работы в одной из больниц республики, там, куда направила бы Родина. Без званий и наград, — я сглотнул и перевёл дыхание, покосившись на медали на груди. Оксана настояла, чтобы надел. — Потому что каждый мой шаг к этому крыльцу, почти каждый день этой проклятой войны были отмечены смертями.

Над площадкой повисла тишина. Внимательные лица темнели. Но я не планировал рассказывать этим людям об их работе, одинаковой для каждого из нас. Но я мог сделать так, чтобы они делали её ещё лучше. И я обязан был это сделать. И то, что оставить всё, как было, невозможно, я, живший вторую жизнь, знал тут лучше остальных.

— Я покажу и расскажу вам всё, что знаю. И если это поможет спасти хоть одну жизнь — буду горд и счастлив. Потому что призвание у нас с вами одно. И Родина одна!

Первым захлопал в тишине седой военврач первого ранга. И через пару секунд шумела вся толпа. И в криках «Ура!» и «Даёшь!» точно не было фальши.

— Спасибо, Иван Николаевич! — подошёл Покровский. Пожав мне руку и обняв по-отцовски крепко. — Спасибо, дорогой! Ну что, товарищи, приступим? Сейчас мы с вами войдём в стены новой школы, построенную буквально позавчера. Осмотрим классы-аудитории, познакомимся. Прошу!

И он махнул рукой, давая команду Гене Гранину и Славе Коркунову открыть двери к знаниям.

Двери распахнулись гостеприимно, тихо, как хорошо и заботливо смазанные специально обученными людьми.

В отличие от слитного звука двух винтовочных выстрелов с разных сторон, резанувших грохотом по ушам.

Но я их едва расслышал, влетая в распахнутые двери школы имени Пирогова. Зато точно слышал громкий, надрывный крик Оксаны:

— Ваня!..