Мы с Серёгой летели на третий с такой скоростью, какой я от себя точно не ожидал. Но, как бывало, когда адреналина в крови становилось настолько много, тело обнаруживало в себе новые удивительные способности. И вчерашний, ну, позавчерашний студент Минского мединститута, послезавтрашний мёртвый тактический медик из БАРСы, теперь мчался вверх по ступенькам, ни на шаг не отставая от молодого дзержинца.

На этаж выскочили один за другим, одинаково уцепившись руками за косяк, разворачиваясь в сторону нужной палаты. У дверей которой стояли четверо, тут де взявшие нас на прицел. Слава Богу, хоть не пальнули.

— В сторону! — рявкнул Мальцев. Надо же, даже не запыхался, кажется.

Дверь оказалась заперта изнутри, но на скорости продвижения это почти не отразилось — после рывка за ручку в неё тут же влетело два сапога, уронив внутрь.

Там, на койке слева, сидел, целясь в нас из ТТ, напряжённый командарм Ершаков. У центральной койки стояла, согнувшись, Света, и я, кажется, видел, как тряслась её худая спина, как ходили ходуном щуплые ноги.

— Отошла от него! — заорал Мальцев.

Будь я Костаковой, я бы не отошёл, а отлетел. Возможно, сразу в окно, потому что тон сомнений не оставлял: он не стрелял в тощую исключительно из опасения попасть в замкомфронта. Но та, трясясь, стояла на том же самом месте. Не то парализованная ужасом, не то…

Я не додумал мысль. Как иногда бывало, тело опять опередило разум. Не на беду ли?

Сметённая моим толчком, Костакова отлетела, как тряпочная, на пустую кровать у правой стены. Там её тут же скрутили, грубо, быстро. Но я на неё не смотрел. Я видел иглу, торчавшую в трубке системы, и осколки шприца, выпавшего из рук военфельдшера. Или уже не пойми кого. Судя по поршню, шприц был обычный, на два кубика. Только вот чего и сколько она уже успела ему ввести⁈

Пузырёк. Знакомый, синего стекла, с чёрной наклейкой-меткой, на которой были череп и кости. Яд, привычная маркировка. Вот только какой именно⁈ Спокойно. Думаем. Чьи были все до единого синие пузырьки, виденные мной после областной больницы? Юрия Серафимовича. В областной-губернской я из осколков похожих сделал «синюю лампу» для маленького Чарного. А в «четырёхсотом» таких не было. Значит, и этот от него. Мог он оставить вместе с пакетом на столе пузырёк? Мог. Значит — что?

Значит — хана…

Будто подтверждая вывод, лежавший с перебинтованной почти наглухо головой завыл тонко и вскинул руки к вискам, даже ту, на которой был аппарат. Из прорези для подачи питания и воды показалась розовая пена.

Селективный α₁-адреномиметик, для местного применения, капельки для носа. Но введены внутривенно, в дозировке, превышающей смертельную. Два кубика? Ну, пусть будет два. А если там ещё и протаргол, коллоидное серебро, то можно сразу отправлять под деревце. Потому что ионы серебра закупорят капилляры сердца, лёгких и мозга, тотальное тромбообразование, ДВС-синдром — и я здесь ничего с этим не сделаю. И там, в невозможном будущем, не сделал бы.

Подхватив пузырёк, не обращая внимания на происходящее, капнул на палец. Прозрачная! Жидкость прозрачная! И запаха «металлического», пусть и еле уловимого, нет! Поднял руку и лизнул.

— Ты чего делаешь⁈ — заорал Мальцев.

— Не вопи. Белову и Коркунова, быстро. И Ильину. На секунды счёт, — оборвал его я.

На языке был лёгкий привкус горечи, почти не ощутимый. Не железисто-вяжущий, как у протаргола. Значит, продолжим так, будто его там и не было. В крови забинтованного два кубика фенилэфрина. Для сорок первого года — верная смерть. Но не в мою смену.

— Схомутали? Бросьте, держите этого, — крикнул я чекистам. Руки и ноги вывшего, брызгавшего, как загнанная лошадь, хлопьями розовой пены, генерала-лейтенанта оказались прижатыми к койке.

Так. Жгутуем. Судя по этой пене, пачкающей белый бинт, отёк лёгких в разгаре, значит, прошло уже больше двух минут с начала введения препарата. Если память не подводит — дальше всё безрадостно: аритмия, гипоксия миокарда, фибрилляция… ну да, об этом я уже думал.

Обе ноги и правую руку перетянул выше колен и локтя — возможно, удастся снизить давление в лёгочной артерии. С помощью пыхтевших и потевших ничуть не хуже пациента парней поднял его, набив под спину подушек и одеял, одно из которых сдёрнули с командарма. Вот уж не думал, что увижу в жизни что-то подобное: злые чекисты рвут одеяло на себя. С генерала-лейтенанта…

Нитроглицерин нашёлся в кармане. Две таблетки под язык. Ну, или куда-то, в прорезь бинта, на шпателе, ориентируясь на ощущения указательного пальца. Который вряд ли стоило класть в рот товарищу замкомфронта. Так, если вернулось моё, такое порицаемое Оксаной, чувство юмора, значит, не всё потеряно.

— Командуй! — Коля влетел во главе отряда из Славы, Кати и Серафимы. Но глаза на нормального были похожи только у него. О том, что в этой палате лежали какие-то важные раненые, знал весь «четырёхсотый». О том, кто именно — не весь.

— Кати баллон с кислородом! Спирт нужен. Папаверин и гексал. Фима — гепарин, десять тысяч.

— Его колотить начинает! — «порадовал» тот, кто держал ногу.

— Гексал струйно сразу! Но медленно! — рявкнул я. А сам привычно потянулся к столику, что подкатила бледная Катя, и подхватил прямо пальцами иглу. — Банку!

Белова моментально подставила под канюлю иголки градуированную ёмкость.

— Триста будет — скажи, — бросил я ей.

Два стакана крови слить с него, наверное, можно. Полтора точно. Объём снизится, давление подспадёт, и отёк.

— Брадикардия, пятьдесят! — откуда взялась Климова, я не заметил, но появилась она очень вовремя.

— Атропин, ноль-один, кубик подкожно!

Что-то ещё, что-то я забыл, что-то невозможное, но очень важное… Невозможное! В кармане халата же!

— Фима, этого два миллилитра внутримышечно! — флакончик, такой же синий, но без страшной круглой наклейки, оказался в руках Ильиной будто сам собой. Да, наш Тамбол не прямой антидот, но комплекс из антигистаминного, седативного и спазмолитического сейчас будет только в плюс. И гексалу поможет — вон, судороги уже почти проходят.

Мы вытаскивали его полтора часа. Меняя жгуты каждые пятнадцать минут, добавляя нитроглицерин, гепарин и гексал. Кислород через смоченную спиртом марлю убрал пену. Дышал он уже сам. Погано, но дышал. Хотя мы все в палате, кажется, сипели не особо лучше.

— Так. Стабилен. Маруся, пульс и дыхание каждые десять минут. Начнут падать — кордиамин и кофеин. Слава — ставь катетер мочевого. Смотрим каждый час, если начнётся анурия — грелки под спину, папаверин ещё.

— Что это было, Ваня? — голос Березина звенел.

— Капли от насморка, Андрей Ильич, — предельно честно ответил я.

— Зайцева взять, — лязгнул он.

— Не трогайте его! — рывком обернулся я. Увидев, что двое чекистов замерли по пути к выходу из палаты. Но не от моих слов, а по взмаху руки Деда.

— Поясни.

— Это препарат для того, чтоб в нос капать. Его нельзя вводить внутривенно. Но даже она вряд ли это знала, просто на этикетку посмотрела, — ткнул я пальцем на скалившегося «Весёлого Роджера». — Совпадение. Невероятное, но просто совпадение.

— Дерьмовые у вас капельки от насморка вышли, — дёрнул щекой Березин.

— Отличные, Андрей Ильич, — уверенно замотал головой я. — Просто всему своё время и место. И доза. Ложку сахару если в рот засунуть — сладко будет. А если стакан, да в бензобак — то очень даже кисло!

Дед поднял левую бровь. Оценив, видимо, доходчивое и образное пояснение.

— Я уверен в том, что при корректном применении препарата опасности нет! — кажется, эта фраза вышла ещё лучше, ещё убеждённее. Но того, чтобы они «брали» Зайцева, я точно не хотел.

— Он лизнул его, — буркнул Мальцев. — И живой.

— Кого? — тем самым тревожным тоном уточнил Березин, поворачиваясь на голос Серёги медленно, как башня танка.

— Из пузырька, — сглотнув, сипло ответил он.

— Зачем, Ваня? — ох, и страшен же тон у дедушки, да особенно когда вот так ласково смотрит. Лучше б орал, честное слово.

— Чтобы понять, стоило ли биться, — хмуро отозвался я. — Там по идее ещё протаргол должен был быть. А это ионы серебра. Их совсем немного нужно внутривенно ввести, чтоб уже никто и ничем не помог.

Березин смотрел не на меня, а на Славу и Серафиму. Те кивнули одновременно, подтверждая мои слова.

— Вот же, век живи, — неожиданно вздохнул Андрей Ильич. — Всю жизнь думал, что серебро полезное…

— Так оно и полезное, — подтвердил я. — Только как и с сахаром — не больше ложки, и не в бензобак.

Он хихикнул, потом ещё раз. И вот уже вся палата смеялась. Нервным, правда, дурным смехом, который скорее пугает, чем веселит. Но сейчас и он был хорош.

— А где товарищ Костенко? — спросил я, когда в сопровождении Серёги и его ребят мы дошли до кабинета Покровского.

— Не понял, — чуть замедлив шаг, повернулся ко мне Дед. И от взгляда его снова стало прохладно и неуютно.

— Вот и я не понял, — развести руками удалось очень убедительно. — У того, кто лежал на его койке, глаза другого цвета. И ниже он на полголовы. И шин на челюстях нет.

— Ты глянь на него, Серёж? — кивнул на меня Березин. — Ни одна па… живая душа не прознала, какой уж день идёт, а этот жук влёт понял! Как так, Ваня?

— Ну как так, — даже обиделся я. — Лицо-то ему не кто-то другой из кусков собирал. И ногу с рукой. Я цвет глаз, может, и спутать мог, но вот то, что аппараты не мной установлены, вижу точно.

— Ты, главное, никому больше об том не говори, хорошо? — с обманчивой мягкостью попросил он.

— Не буду. Чувствую, и сейчас-то зря сказал. Не надо было заострять…

— Не надо, Ваня, тупить нарочно, — так же фальшиво-ласково сообщил товарищ майор госбезопасности. — А вот заострять надо. Просто не всем и не всегда.

— Понял, Андрей Ильич. И распишусь, где надо будет.

— Да куда ж ты денешься, голубь мой… — ровно сказал он, входя в кабинет начальника госпиталя привычно, как в свой собственный.

Из разговоров по телефону, при которых мне не повезло присутствовать, я понял, что объект «Фря», находившийся под постоянным наблюдением, произвел попытку диверсии с целью убийства высокопоставленного военачальника Красной Армии. Попытка была пресечена решительными и своевременными действиями сотрудников НКВД и личным составом госпиталя. Теперь «Фря» была доставлена на улицу Энгельса, где с ней наверняка проводились какие-то мероприятия, знать о которых я не хотел совершенно. Как и то, с какой радости Дед продолжал держать меня тут, а не запер под лестницей. Или не отправил вслед за Фрёй…

— Знакомая твоя старая, Любаша Сличенко, — начал он после того, как положил в очередной раз трубку, — завербовала в госпитале троих. Друг о друге они не знали. Сперва. И тайник тот, в бачке дамской уборной, использовали двое, Ваня. Сличенко и Костакова.

Я смотрел на него молча, хмуро. Трое. «Мурзилку» собрали в пробирки и спичечный коробок. «Фрю» укатили в казематы. Оставался какие-то «Фиксаж» и «Гефест». И кто же они? И где Николай Сергеевич⁈

— Нам давно следовало изолировать тебя. Тебя и Оксану, — ровный тон Деда морозил, как жидкий азот. — Но уж больно быстро всё закрутилось. И агента выявили, и подручных его. А потом оказалось, что на смену Любаше нового прислали.

Я лихорадочно пытался сообразить, кто из появившихся в «четырёхсотом» после отправки рыжей твари внушал мне меньше доверия. Сейчас казалось, что абсолютно любой.

— Не в госпитале, — вроде как успокоил Березин, будто снова прочитав меня по лицу. — Матёрый гад, опытный, хитрый. И его цель — ты, Ваня. Вернее, придумки твои, тоже хитрые. Даже лишку.

Вздохнуть поглубже я себя буквально заставил.

— А завтра мы возьмём и его. Потому что открытия Пироговской школы ему точно не пропустить. И зачищать остальных он начал исключительно для того, чтобы отвести внимание, карты нам спутать. Подрыв «четырёхсотого», убийство генерала, пусть и неизвестно какого — это всё сопутствующие задачи. Хотя, пожалуй, доедь вчера Салин до крылечка — и по-другому всё могло пойти.

Теперь я заставлял себя молчать. И тоже изо всех сил. Доедь Мурзилка до крылечка — и мне, и Оксане было бы уже всё равно.

— У него, по моим данным, остался всего один подручный, Ваня. И лишь один шанс, который упустить нельзя. Он наверняка догадывается о том, что мы это можем понимать. Но мы, зная его цель, теперь путаем карты уже ему. И ты в этом плане оказываешь неоценимую помощь. Тебя просчитать почти невозможно.

И это вряд ли был комплимент.

— Поэтому ты сейчас пойдёшь, возьмёшь Оксаночку и поедешь с ней домой. Где будешь до самого вечера разучивать завтрашнюю приветственную речь для студентов. Понял меня?

Под таким взглядом, наверное, и чугун бы раскололся.

— Понял, Андрей Ильич, — ну а чего бы я ещё сказал?

— Вот и славно, — удовлетворённо кивнул он. — Только к окнам лишний раз не подходи. Мало ли. Стекольщики спешно работали, могли замазки не доложить.

Но по глазам было ясно — не про оконную замазку он говорил.

Под конвоем из двух невозмутимых, кажется, бойцов, тех же самых, что проводили меня вчера из операционной в этот самый кабинет, спускался вниз. В каждом дверном проёме, на каждой лестничной клетке стояло по вооружённому красноармейцу, моим сопровождающим они кивали. Вдруг как-то расхотелось покидать госпиталь и катить жену домой. Дома, конечно, и стены помогают, но одно дело — стены, а другое — толпа людей с оружием. Вспомнилось совсем уж не кстати о том, что осталось от крыла дома номер сто шестнадцать по Интернациональной улице, того, в котором так счастливо началась наша семейная жизнь. Так до обидного недавно. Обгорелая яма, набитая щебнем, там осталась…

Не дойдя до столовой и Зинаидиной комнатёнки-штаба при ней, замедлил шаг, услышав странные звуки. Глухой, сдавленный, перехваченный болью голос читал стихи. И в палату по пути, из приоткрытой двери которой звучали слабо различимые фразы, заглянул, будто по наитию.

У койки сидела Климова, торопливо чёркая в тетради карандашом. Позади неё стояли, обнявшись, две санитарки. Рядом с ними замерли Коля, Женя Мухин и Зина, обступив, будто скрывая от меня, коляску с Оксаной. У дверей стояли двое бойцов. Плакали все женщины до единой, а у мужиков по щекам гуляли желваки. А молодой парень, тот, которому осколок вырвал оба глаза и разворотил, жутко обезобразив, лицо, продолжал монотонно говорить, завершая, видимо, стихотворение. Губы, иногда дёргавшиеся, показывали, что это было больно. Но дёргались губы не у него одного.

Мне света теперь не увидеть вовек,

Лишь тьма обнимает за плечи.

Но я докажу, что силён человек!

А плакать не буду. Мне нечем.

Два тяжких, судорожных вздоха, один за другим, от забинтованной головы на высоко положенных подушках и свёрнутом одеяле. И негромкие, но предельно искренние аплодисменты первых нечаянных слушателей.

Я вспомнил, что в той жизни очень любил стихи Эдуарда Асадова. Причём, сперва прочитал их, а потом узнал жестокую историю его жизни. Жизни, поделившейся на «до» и «после», и ту черту тоже прорезал тяжёлый осколок. И тоже прямо через оба глаза. Молодой гвардии лейтенант, командир батареи «Катюш», реактивных миномётов, в сорок четвёртом повёз под огнём врага боеприпасы к другим позициям, потому что от своей батареи остался в живых один. И доехал, даже с похожей страшной раной. И сознание потерял, только после того, как доставил снаряды. Нам потом на курсах челюстно-лицевой про него рассказывали, про то, как в течение месяца он перенёс двенадцать операций. Тогда мы, студенты, поражались мужеству и терпению парня, нашего ровесника, пережившего такое. И только гораздо позже я начал лучше понимать, почему становились глуше и начинали подрагивать порой голоса старых военврачей, военных хирургов, рассказывавших об этой войне. Это, конечно, был не тот паренёк-армянин. Но наша земля всегда была щедра на героев. И на поэтов, как выяснялось. И лишь единицам выпадало быть и теми, и другими.

Коля и Оксана молчали всю недолгую дорогу до дома. Она плакала.

Чарный хлопнул по плечу и скрылся за своей дверью, соседней. Я закатил коляску через порог и сразу повернул в спальню — там окно было меньше, а простенок больше. В тот угол двух внешних, несущих стен, жену и поставил, надеясь на то, что взрывов больше не будет, а пулемётный огонь засыпная ферма каркасно-щитового дома выдержит. Ну, хотя бы до того момента, когда я успею уронить кресло и вытяну жену в коридор. Правда, те шаткие фанерные перегородочки вряд ли помогут, и правило «двух стен» сработает.

— О чём думаешь? — тихо спросила Окся.

— О том, что на чекистов вся надежда, — хмуро ответил я. — Избушка у нас, как домики у трёх поросят. Вернее, у двух первых…

— А где-то там бродит страшный серый волк… — задумчиво кивнула она.

— Страшный серый волк сидит в кабинете Покровского, если в логово своё не уехал, — буркнул я. — А ходит где-то какая-то хромая паскуда. Которая вслед за рыжей паскудой сбила с панталыку трёх советских граждан. Может, и правда за Урал, Оксь? Там, говорят, красиво?

Решение, даже не решение, а только взгляд в его сторону, в сторону одного из возможных вариантов, далось нелегко. Но я смотрел на свою любимую, сидевшую в инвалидном кресле. В пустом углу пустого дома, за стенами которого в любой миг могли начаться бомбёжка или стрельба. И мне это очень, очень не нравилось.

— А тут как же? — брови её, почти отросшие до нормальных, привычных мне, а не модных тут «ниточек», взлетели вверх.

— Знаешь поговорку: хорошо там, где нас нет? Вот я всегда думал, что она глупая. Какая разница, хорошо там или плохо? Нас же там всё равно нет. А вот теперь думаю, что не будь меня в Тамбове, могло и впрямь получше получиться для многих, — вздохнул я.

Она ответила не сразу. Минуту, а то и две молчала, глядя на меня. И я не мог разгадать, чего же больше было сейчас в серых озёрах — сомнения, тревоги или любви.

— Я не буду тебе советовать, Вань. Просто знай: всегда приму любое твоё решение. И буду рядом. И дома, и у операционного стола. Где бы он ни стоял, я буду рядом.

Пожалуй, любви было больше.