Просыпаться с любимой женщиной — это счастье. Не всем и не сразу везёт понять, какое именно. Но у меня сомнений в этом не было никаких. Вы можете засыпать после ссоры, после сложного дня или суток, после чего угодно. Но когда просыпаешься, чувствуя родное тепло, слыша родной запах, всё, что было вчера, там и остаётся, в прошлом. А ты понимаешь, что впереди — ещё один день вместе. Вы оба живы, вы вместе, а прямо сейчас — совсем рядом. Что ещё нужно для счастья?

Ленивые, сонные мысли, появившиеся сразу вслед за ароматом ландыша, не бились птицами в силках, бабочками в сачке или рыбами в сети — потягивались, как сытая кошка на залитом Солнцем подоконнике. И это тоже было редкое счастье. Обычно будил либо стук в дверь, либо толчок в плечо. Если не взрывы и стрельба.

Подумав о взрывах, поморщился. Вчерашний, унёсший пять жизней и имевший все шансы унести ещё несколько, был сильным, мощным. И, наверное, не застучи тогда пулемёты, не бывать бы этому утру. Доброму вне всяких сомнений, пусть и встреченному в каморке под лестницей, в «звонкой» келье, которую мы делили раньше с Колей. Сейчас рядом, положив голову мне на плечо, закинув руку на грудь, спала моя Окся. Живая.

— Ну и чего мы прикидываемся? — промурлыкала она, не шевелясь и не открывая глаз.

— Откуда узнала? — спросил я, поцеловав её в макушку.

— Ну, я хоть и третьего ранга, но военврач. Пульс чаще стал, дыхание изменилось. И давление.

— Вообще не спала, что ли, мать? — удивился я. — Всю ночь лежала, показания снимала? И про давление с чего взяла?

— Спала на удивление хорошо, почти как дома, — жена отвечала дисциплинированно, тоном отличницы. — Проснулась минут десять назад. А давление…

Она чуть шевельнула бедром, тихо хихикнув. Ногу вчера, засыпая, закинула мне на живот, будто прижимая к узкой «девичьей» койке, я ещё подумал, что кто-то из нас совершенно точно себе чего-нибудь отлежит. Например, всего доктора Николина целиком. Но вот, как выяснилось, ошибся. Своя ноша и в самом деле не тянула. Все системы работали штатно, включая локальное повышение давления в некоторых местах.

Словом, к завтраку мы вышли не сразу. Не одному капитану Козыреву, в конце-то концов, режим нарушать. Тем более, мало ли, что день грядущий нам готовил…

— Ты долго будешь на извозчике гонять, симулянтка? — привычно подбоченясь, встретила командирским голосом подругу Зина. — Не жирно ли тебе — целого майора гонять? Это ж не ямщик почтовый!

— Ой, не завидуй, хлеборезка! — точно так же привычно отозвалась Оксана. — А песню хорошую вспомнила. И молод был, и силёнку имел, и вообще…

Глаза её блестели, румянец во всю щёку полыхал, и смотрела она на меня так, что казалось, зря мы так рано вылезли на завтрак.

— А я и не завидую! Это с чего бы мне тебе, поранетой, завидовать?

Товарищ Плетнёва, уже не удивляя, как раньше, скоростью и грацией, которые для её габаритов были по идее не свойственными, накрывала на стол. За их с Оксей перелайкой с улыбками смотрели Коля и Женя Мухин. У Чарного улыбка была чистая, искренняя, а у геройского военлёта — лучилась гордостью. На Зинаиду Ивановну он смотрел по-хозяйски, и только что не раздувался от удовольствия. И от продовольствия.

— И верно, чего завидовать-то? — подхватила Оксана. И прищурилась на подругу. — А шарфик-то газовый ты второй день подряд носишь, чтоб не спёрли в столовке? Или по иной какой причине?

Плетнёва дёрнулась, едва не уронив поднос, который молниеносно придержал Женя. Принял из мощных рук и поставил от греха на стол. Зина судорожно поправила шейный платок, под которым излишне внимательная стальная товарищ военврач заметила край сочного багрово-фиолетового пятна.

— Так, на правах старшего по званию приказываю приступить к приёму пищи! — строго велел я. — Вас, бабоньки, до ужина не переслушаешь, а впереди рабочий день. На пустое брюхо работать — вообще не тот коленкор!

— Золотые слова, Вань! — закивал быстро Мухин. Который, наверное, завтракал уже в третий раз.

— А ты бы, сыч летучий, не налегал на харч-то больничный! — переключилась Зина на героя. — И так вон поперёк себя шире. А ну как не влезешь в ероплан? Пешком-то много ли навоюешь?

При этом в лице её удивительным образом сочетались кокетство, строгость в учёте продзапасов и всегдашняя лихая удаль. И чуточка издёвки.

— Брюхо, Зинуша, дело поправимое, — ничуть не смутился лётчик, придвигая к себе миску с кашей, на поверхности которой колыхалось в жёлтой лужице таявшее сливочное масло. — Я пару-тройку способов знаю, как в краткий срок отощать, даже с твоими разносолами.

Он подмигнул ей как-то уж вовсе ухарски, бесшабашно, и товарищ Плетнёва, кажется, даже покраснела.

— Ну вот и отлично, — кивнул я, когда Оксана взяла ложку и начала завтракать, счастливо жмурясь от обычной, казалось бы, пшённой каши. — Коль, что слышно?

— Многое, Вань, — Чарный со значением повёл глазами на остальных.

— Ну, ты самое основное давай. Тут все товарищи проверенные неоднократно, — верно понял я его намёк.

— Друг другом, — едва не подавившись, фыркнула жена.

— И партией! — мне чудом удалось не рассмеяться, а придать лицу суровое выражение, хоть и без особого успеха.

— Шо, всей⁈ — ахнул на всю столовую Мухин, вытаращившись на Зину.

— Так, в сторону шутки. Потом посмеёмся, — кивнул я Коле, когда Плетнёва перестала махать на своего шутника, отскочившего от стола, полотенцем.

— Рванула полуторка, Вань, — негромко начал Коля. — Наша, «четырёхсотого». Летела пулей, говорят. Кабы не Серёгины парни на постах — под самой стеной бы шарахнуло, или во дворе. И тогда не забор бы сейчас заново ставили, не воронку посреди Петропавловской зарывали. А нас…

— Откуда ехала? — дёрнул я головой, показывая жене, что война войной, а каша-то остынет.

— Вроде как с «Ревтруда», как обычно. Думали, детали везёт к Ненашевским, а он чего-то не по Елецкой на Лесную поехал, а по Товарной. Ко главным воротам целил. Да его первого выцелили, — зло сказал, как плюнул, санитарный казак. Наверняка побывавший и на улице, увидев последствия взрыва, и в палатах.

— Кто водитель? — отложив ложку и отодвинув опустевшую миску, спросил я. Тихо спросил.

— Салин. Ну, желтушный тот, — пояснил Коля.

— Вань, ты чего? — насторожилась Оксана, следившая за выражением моего лица.

А я, кажется, понял, кто и почему был тем самым «Мурзилкой», о котором вчера с такой яростью говорил по телефону Березин. И, если предположить, что действовали они вместе с неизвестными пока «Фиксажем» и «Гефестом», то становилось ясно: проблем и опасностей у нас меньше не становилось.

Три операции прошли штатно, без неожиданностей. Один торакоцентез, дренирование плевральной полости, одна трепанация и одна сухожильно-мышечная пластика по Пертесу. Ничего нового и оригинального там быть, пожалуй, и не могло — их точно так же проводили и в моём времени, разве что вместо пневматической или электрической дрели тут был механический трепан, больше похожий на коловорот, каким мы сверлили отверстия в досках на уроках труда.

На осмотре обратил внимание на посечённую осколками женщину, которая отвечала на вопросы вяло, путано. Слава смотрел на неё с тревогой, уверяя, что вчера и даже сегодня утром всё было вполне нормально. Я склонился ближе, закрыв ей ладонями глаза. А когда быстро отвёл, увидел, что правый зрачок шире. Анизокория, неравенство зрачков, почти не оставляла сомнений, но на всякий случай осмотрел лучше голову слева, и нашёл под волосами гематому. И именно в этот момент женщина ушла в кому. С неё и начал, экстренно.

Ассистировали Слава и тот вчерашний парень, Владлен, просивший называть его Владом, у стола были верные и незаменимые Катя и Маруся. Я, конечно, предпочёл бы Оксану, но сам же раньше решил обеспечить ей охранительный режим ещё на несколько дней. Просто потому что мог. И никаких угрызений совести по этому поводу не испытывал, вроде как «отмазав» жену от работы «по блату». Не говорили об этом и коллеги — каждый в «четырёхсотом» знал, как Николин, из которого потом вынули три осколка, принёс на руках Николину, которой удалил кусок фашистского железа практически из сердца. Хотя сам был контужен и ничего не слышал.

В ординаторской, куда заглянул по пути за чьей-то историей, чтоб глянуть за обедом, хоть Зина с Оксаной и не одобряли такой увлечённости работой, едва не влетел в Свету Костакову.

— Ой! — отшатнулась она, чуть не упав. — Простите, Иван Николаевич!

— Это ты прости, Свет, это я должен был тебя пропустить, — подхватив её за локоть, ответил я.

— Почему? — как-то робко спросила тощая.

— По правилам хорошего тона, — пожал я плечами. — Женщина выходит — мужчина входит, он должен дать ей дорогу.

— А… Ага… — прошептала она. И выскочила в коридор как-то бочком.

Я сразу забыл об этом несостоявшемся столкновении, списав на то, что стальная Оксана Пална, жуткая собственница, нагнала жути на весь женсостав «четырёхсотого», предупредив, наверное, каждую из девчат о жутких, жу-у-утких муках, которые ждут любую, кто хоть посмотрит слишком вольно на её мужа.

За обедом, как и собирался, листал страницы, пропуская мимо ушей и притворную обиду Зины, что, мол, пренебрегаю её кулинарными изысками, и бубнёж жены о вреде работы в процессе приёма пищи. Думая о том, что Тамбол показывал отличные результаты, хоть и был не фабричного пока производства, а практически экспериментальным. И о том, что Юрий Серафимович, кажется, собирался зайти и сегодня, поделиться успехами в части синтеза метамизола натрия, банального для меня, но сверхнужного здесь и сейчас анальгина, и фенилэфрина. Да, здесь даже привычные капли для носа были в жутком дефиците, как и многое другое. В нос капали морковный или луковый сок, хорошо, если разведённые кипячёной водой, а не смешанные один с другим. От той смеси раненые чихали так, что швы даже не расходились, а разлетались. И становилось понятно, что даже такая мелочь, как капли от насморка, была очень нужной и ценной, особенно если ртом боец дышать не мог по объективным причинам. Каждая из которых выглядела так безрадостно, что при посещении пионеров таких раненых укрывали простынями или косынками до самых глаз.

Вечером, точнее, уже через пару часов, планировалось торжественное открытие школы. Которое, в связи с диверсией, перенесли на завтра, чему кураторы с улицы Энгельса, судя по их лицам, были совершенно не рады. Название, «Школа хирургов имени Николая Ивановича Пирогова», Березин одобрил сразу — ну а в чью ещё честь, как ни лучшего русского военврача, называть? Тем более, то, что я рассказал ему про нашу привокзальную систему транспортировки и сортировки, прекрасно ложилось в классические «Пироговские ряды». Не удивлюсь, если Андрей Ильич ознакомился с источниками, проверяя сказанное мной. Удивлялся я только тому, как и когда всё успевал этот сухощавый и сильно пожилой человек. Но, видимо, раньше люди были и впрямь крепче.

Будто продолжая мысль о людях старших поколений, в столовую вошёл, оглядываясь подслеповато, старичок-аптекарь.

— Коль, проводи, пожалуйста, — попросил я, едва завидев химика.

Но Чарный даже подняться не успел — Лёша, мальцевский боец, взял Зайцева под локоть и бережно доставил прямиком за наш столик.

— Милости просим, Юрий Серафимович, — пригласил я косившегося на замершего рядом Лёшу старика, и встал, приобнимая его.

— Спасибо, мой юный друг, спасибо, — он явно был взволнован. — Но я, признаться, не голоден. Вот, не утерпел, заглянул узнать твоё мнение касательно моих записок.

— Каких? — удивился я, усаживаясь. Оксана придвинула Зайцеву стакан чаю в подстаканнике, который тот, вежливо кивнув, принял. Ну да, чай — это ж не еда, тут в порядке вещей было и на сытый желудок умять связку баранок или кулёк пряников под самовар кипятку.

— Ну как же? — блаженно щурясь над стаканом, ответил аптекарь. — Я закончил каталитическое гидрирование, гидрохлорид смешал с протарголом. Дивная вещица, дивная! Смотри!

Он глубоко задышал носом, сверкая блёклыми, но горевшими глазами. А вчера, кажется, шмыгал… Это что, нафтизин получился? Нет, там какая-то другая цепочка, сложная, он говорил. Фенилэфрин? Ну да, его же, вроде бы, уже знали тут, только в нос капать никто, кажется, не пробовал. Так, стоп! Записки⁈

— Какие записки? — пересохшим враз горлом спросил я, забыв даже об имени-отчестве.

— Ну так всегдашние, записи этапов синтеза препаратов, — недоумённо, он отставил стакан. — Сказали, у тебя ещё операция идёт. Я в ординаторской оставил, на твоём столе, что у окна. Но там всё заклеено было.

Последние слова он говорил уже с заметной тревогой, кажется, начиная понимать.

— Коля, тревога, — сиплым голосом это прозвучало ещё хуже, чем если бы я орал.

Чарный дёрнулся, и его стул с треском отлетел в стену позади, а он, не успев даже подняться в полный рост, начал свистеть, сунув в рот пальцы. Пронзительные звуки резанули по ушам так, что Оксана начала было поднимать ладони, чтоб закрыть их, но резко опустила к ободам колёс, развернулась на месте и покатила в сторону Зининой комнатки. Ручки коляски на ходу оказались в крепких руках Плетнёвой, которая придала ускорения, не проронив ни звука. Память Вани Николина подсказала, что просвистел Коля первые ноты сигнала боевой тревоги. Лёша уже стоял в дверях. Напротив него неожиданно обнаружился Женя Мухин. У Лёши был ППД, у лётчика — ТТ.

— Ох ты, — выдохнул Зайцев.

За неполных четыре секунды поменялось всё. И число людей за нашим столиком, и настроение, и построение. Раненые и персонал среагировали по-разному: кто-то отходил к стенам, кто-то срывался и бежал, наверное, занимать места по тревожному расписанию. Через несколько секунд в двери столовой вошёл быстрым шагом Андрей Ильич Березин в сопровождении Серёги и ещё двоих бойцов. И у него в руке тоже был пистолет товарища Токарева.

— Чарный, кратко, — выдохнул он, подойдя, мазнув по мне взглядом.

— Товарищ Зайцев принёс в госпиталь документы для Николина. Оставил в ординаторской. Они, как я понял, пропали, — поразил лаконичностью Коля.

— Кто на входах? — у кого спрашивал Дед, было непонятно, но ответить очень захотелось даже мне. Отозвался, правда, Серёга:

— Двойки Волкова и Кесаева. Никого лишних в госпитале нет, только свои.

— Не только. Закрыть периметр, — сухим голосом приказал товарищ майор государственной безопасности.

— Исполнено сразу, по сигналу, — тут же ответил её же старший лейтенант.

— Юрий Серафимович, что именно вы принесли? — взгляд Березина полоснул по аптекарю. Они были примерно одного телосложения, но сейчас Зайцев смотрелся как бы не втрое меньше. И не только потому, что сидел за столом.

— Пакет обёрточной бумаги, идентичный вчерашнему, — кашлянув, ответил аптекарь. Глядя на меня, будто в поисках поддержки. Я не отреагировал. Самому бы кто помог, хотя бы понять, что тут творилось.

— Кто вхож в ординаторскую? — покосился на потерявшего всю «санитарность» казака товарищ Дед.

— Врачи и средний медперсонал. Санитары только по вызову заходят, — отчитался Коля. Выглядевший почему-то скучающим. Видал я таких, со скучными глазами. Они муху на лету двумя пальцами ловят, не меняя выражения лица.

— То есть все? — без радости уточнил Березин.

— Да, — ответил вместо Коли Серёга. — Но сегодня, кроме Николина и Зайцева, входили Покровский дважды, Ильина четыре раза, по одному разу Гранин и Коркунов…

— Света, — выдохнул я, вспоминая нечаянное столкновение в дверях. Или чаянное?

— Где Костакова? — неприятным, вот прямо физически неприятным тоном спросил Дед.

— Да ну!.. — по тому, как рванул к дверям Мальцев, я понял, что дело пахло не просто керосином, и кинулся вслед за ним, даже не обратив внимания на березинский рык «Стоять!» за спиной.

Потому что вдруг с отчётливой холодной яростью тоже осознал, куда ещё, кроме ординаторской, имела доступ тощая военфельдшер.