— Вы — на пол! В коридор выходим один за другим, в два потока! Не толпиться!

Собственный голос я услышал будто со стороны, глухой, хриплый, но совершенно точно командирский. Врачи говорят таким, когда счёт идёт на секунды, и от сказанных ими слов зависит, выживут ли люди, ещё не понявшие, что случилось. Я сам не заметил, как оказался между оконных проёмов, прижавшись спиной к стене. Старая школа — стены в три кирпича, по-настоящему несущие, «капитальные». Если их не вынесло взрывом, то есть все шансы, что ни внутрь, ни наружу они уже не завалятся. Вот штукатурка — та запросто. И потолок, судя по тому куску, что лежал посреди танцплощадки, скалясь обломками дранки, тоже мог некстати удивить. И даже фатально.

Голова Оксаны лежала на моём плече, я слышал её частое, прерывистое дыхание человека, который изо всех сил старается не сорваться в панику. Она вцепилась в мою гимнастёрку, но не плакала, не кричала. Моя стальная военврач по-прежнему верила мне и была со мной. Значит, ещё поживём.

Первая команда сработала похоже на пулемётную очередь — смела всех вниз, под подоконники, на которых лежали мешки с песком и землёй. Люди падали, ползли, прятались, но это не было суетой или хаосом — ни одного лишнего движения: заняли указанные позиции и замерли. Вторая команда запустила потоки по залу — к высоким двойным дверям, к обоим проходам, которые, как всегда во время концертов, были распахнуты настежь, чтобы лежачим в соседних палатах и дальше по коридору тоже было слышно музыку.

Народ, что повоевавший, что поживший в войну, выходил, как и было сказано, не толпясь, не создавая давки. Правило «двух стен» из моей старой памяти, здесь, наверное, называлось как-то по-другому, но работало точно так же. Если между тобой и улицей, на которой стреляют и бомбят, две стены — твои шансы выжить вдвое больше. И растут пропорционально числу этих стен. Главное, чтобы потолок по темени не ударил в неожиданный момент. Но быстрый осмотр перекрытий говорил, что, вроде бы, не должен был. Пока.

В организацию эвакуации тут же включились ребята Мальцева и остальной персонал, деля зрителей недавнего концерта на два потока. Тех, кто случайно оказывался посередине и замирал, бросая взгляды то на одну дверь, то на другую, направляли в сторону ближайшего выхода. На таких не ругались и тем более не смеялись. Каждый знал, что чувствовали эти растерявшиеся, — непонимание и страх, когда не знаешь, когда раздастся следующий взрыв, где он будет, какой силы. И будет ли.

Зал пустел. Первыми вывели притихших бледных ребятишек из хора. Никто из них не кричал и не плакал. На войне не только быстро учатся, но и быстро взрослеют. Некоторые даже стареют всего за несколько месяцев. И это — жуткое зрелище, когда видишь лица маленьких старичков, седых, с морщинами и глазами, в которых нет места радости и веселью. Которые вытеснили, выжили оттуда ужасы пожаров, образы рваных чёрных воронок в родной земле, смерть родных и близких, увиденная этими самыми глазами.

Я усадил в кресло Оксану, которая так и держала меня мёртвой хваткой, и её пальцы пришлось разжимать самому, по одному, осторожно.

— Николин! Где Николин⁈ — голос, прокатившийся по коридору, я узнал мгновенно. Андрей Ильич звал. Просто так не стал бы, значит, надо было бежать.

— Коль, проследи, — я довернул кресло жены так, чтобы ручки смотрели на стоявшего рядом Чарного. Без радости отметив, что на его лице снова было привычное хмурое и сосредоточенное выражение. Недавний счастливый свет погас.

— Товарищ Березин, я здесь! — выбегая в тёмный коридор, крикнул я.

— Займись ранеными, срочно! — хрипло скомандовал Дед. И я только сейчас заметил дорожки кровавых капель, уходившие в третью операционную.

И рванул туда.

Слава Коркунов уже был внутри, склонившись над первым раненым, но по его лицу я понял: дело плохо. Очень плохо.

Боец лежал на столе, и то, что я увидел, не оставляло сомнений. Критическая кровопотеря. Обе бедренные артерии рассечены осколками, ноги раздроблены в крошево ниже паха, ниже колен их не было вовсе. Там, где когда-то был живот, теперь была почти сплошная рваная рана, из которой вываливались петли и обрывки кишечника, перемешанные с лоскутами брыжейки. Пульс не прощупывался, дыхание — редкие, агональные всхлипы. Неоперабельный. Ни в сорок первом, ни в каком другом году Я потратил несколько секунд, чтобы убедиться в этом окончательно, и молча перешёл ко второму, мотнув головой.

Второй был жив, без сознания, и это было очень удачно, потому что чувствуй он боль — хрипел бы и дёргался так же, как третий на столе у левой стены. Того, третьего, держали двое. У этого крупный осколок вошёл в левое плечо, разворотив его полностью. Сустав был разрушен, плечевая кость раздроблена на осколки, ключица, вернее, то немногое, что от неё осталось, торчала под подбородком, слева от яремной ямки. Верхняя часть лопатки превратилась почти что в костную муку. Осколок, тот же или какой-то другой, прошёл дальше, зацепив верхнюю долю лёгкого.

— Ампутация, — коротко бросил я. — По Шопару не выйдет, тут всё выше. Будем резецировать до здоровых тканей. Слава, позови кого-нибудь из новых — мне нужен третий ассистент. Катя, наркоз.

Слава кивнул и метнулся к двери. Вернулся он через минуту с одним из молодых хирургов. Я видел его всего пару раз, и первый — на той сортировке, когда привезли Костенко, но так и не запомнил имени. Тот коротко, по-военному, кивнул и занял своё место напротив.

Операционное поле обработали. То, что было под руками и перед глазами, перепаханное железом, действительно напоминало вывернутую наизнанку плугом землю. Только красную. Кожа, мышцы, кости, хрящи, сосуды — всё было перемолото, и мне приходилось действовать на ощупь. Каждое движение — с риском задеть крупный сосуд или нерв. Но он был жив. И мог остаться живым. Должен был.

Я перевязал обрывок подключичной артерии, зажал вены, аккуратно отделил повреждённую часть лёгкого от здоровой ткани и наложил швы. Потом — ампутация по границе здоровых тканей. Кости, ключицу и часть лопатки, убрал, выкраивая живые ткани так, чтобы остатком можно было закрыть верхние рёбра. К которым уходила теперь прямая, если провести её от залитого кровью уха по грудинно-ключично-сосцевидной мышце. От которой осталась только та головка, участок, что крепился к передней поверхности грудины. Грудинный конец ключицы, к которому должен был крепиться второй участок, отсутствовал. Как и значительная часть самой мышцы. Оставалось надеяться, что поднимать и поворачивать голову он сможет силами этого обрывка и других мышц с этой и противоположной стороны. Если выживет. Работа заняла чуть больше двух часов, не разгибаясь.

Третий боец перестал хрипло кричать после того, как подействовал наркоз. А он, как ни странно, долго не брал его. Осколок пробил парню оба лобно-скуловых шва, вырвал носовую кость, разрушил орбиты обоих глаз. Глазные яблоки были размозжены, стекловидное тело смешалось с кровью и осколками костей. Лицо превратилось в сплошное месиво, откуда торчали обломки скуловых и верхней челюсти. Удаление глазных яблок — операция, которую я делал и в прошлой жизни, но там всегда была надежда на протезирование. Здесь, в сорок первом, вставные глаза, кажется, уже делали на Ломоносовском фарфоровом заводе в Ленинграде. Вот только где мы — и где Ленинград… Нет, технически можно было изготовить подходящий по размеру шар из стекла, металла, камня или даже дерева, как делали древние египтяне, греки и римляне. Дело было за малым. Протезы просто некуда было помещать. Глазницы были уничтожены.

Моя главная задача — сохранить жизнь. Если это получится — будем думать над пластикой потом.

Я убрал размозжённые ткани, удалил осколки костей, которых оказалось больше двух десятков, промыл раны. Мозг, как ни удивительно, задет не был, если не считать перебитых зрительных нервов. Но парень продолжал жить. Пульс, дыхание и даже давление сохранялись, и, неожиданно, вполне уверенные для такой опасной травмы. Поэтому сразу, не теряя времени, начал работать по раскройке разорванной кожи, в надежде сделать последствия ранения и операции не такими ужасными. Хотя даже попытка просто закрыть обнажённые кости лицевого скелета оказалась задачей почти нерешаемой — недостаток тканей был катастрофический. Пришлось использовать участки со лба и левой щеки.

Я вспоминал курсы челюстно-лицевой хирургии, понимая, что идеального, да даже в принципе «общепринятого» лица у него не будет. Но шанс на то, что он сможет жевать, дышать носом и говорить оставался, и я обязан был им воспользоваться. Эта операция заняла больше трёх часов. Когда я наложил последний шов, чувствовал себя так, будто меня переехало телегой. Дважды. Или трижды. Перед глазами кружили чёрно-белые мухи помех старого телевизора, складываясь в призрачные узоры и, кажется, неприличные слова. Но я выпрямился, пусть и держась за край стола, заставляя себя ещё раз внимательно оценить результат. До недостижимого совершенства было, конечно, далеко. Но и эту работу удалось сделать так, чтобы не пришлось стыдится потом результатов.

Я вышел из операционной, разминая сведённую намертво правую ладонь, и тут же оказался между двумя парнями Мальцева.

— Чего? — хмуро и устало спросил у того, кто стоял справа. Лёши, кажется. В коридоре по-прежнему было темно.

— Пойдёмте в кабинет товарища Покровского, Иван Николаевич. Там ждут, — он ответил спокойно, но глаза его скользили по коридору, как у самых настоящих сотрудников ФСО, притом высочайшего уровня. Тех, у кого и тени сомнения не возникает о том, чтобы спасти собственную жизнь ценой жизни охраняемого объекта. Страшные люди, воспитанные и тренированные вразрез с инстинктом самосохранения. Видел таких.

— Оксана… — голос уставшего хирурга на человеческий походит редко. И мой сейчас тоже звучал не то рыком, не то хрипом.

— С ней Коля и Сергей, они в комнате у Зинаиды Ивановны, — ответил второй.

Ладно, если за женой смотрят чекисты и завпищеблоком, то я, пожалуй, могу некоторое время за неё не переживать.

В кабинете Покровского было темно, тихо и как-то неожиданно мрачно. Настольная лампа освещала бумаги, разбросанные по столу, и руки Андрея Ильича, который сидел, сгорбившись, перед тем самым вредным телефонным аппаратом, что постоянно звонил внезапно. При моём появлении он поднял глаза и мотнул головой в сторону кушетки. Николай Сергеевич уже сидел там, склонившись, уперев локти на колени, и вид имел — краше в гроб кладут.

— Что с ребятами? — голос старого чекиста если и отличался от уставшего хирурга, то только в худшую сторону.

— Один выживет точно, по второму через два дня будет понятнее, — ответил я.

По лицу Андрея Ильича было видно, что промолчал он, получив эти сведения, с заметным трудом. Казалось, что товарищ Дед вот-вот взорвётся и начнёт орать такие слова, каких от него не ждёшь.

В это время затрезвонил нервно телефон, он рванул трубку, как чеку, и рявкнул:

— Слушаю, Березин!

Я прошёл и сел на кушетку рядом с подвинувшимся Покровским. Тот попытался улыбнуться ободряюще, но вышло паршиво. Я в ответ даже не стал пробовать — просто кивнул, продолжая механически, неосознанно, разминать правую кисть.

— Сколько жертв? — спросил я тихо, глядя исподлобья на Деда, который в трубку не орал, а лаял и рычал.

— Семеро погибших. То есть пятеро теперь, выходит. Четырнадцать раненых вместе с твоими. По описанным травмам их сразу в погибшие записали, — вздохнул главврач. — Что там было?

Я коротко рассказал, продолжая тереть правую кисть. Кружку с чаем, которую подал Саша Паньков, пришлось принять левой — не удержал бы. Или не выпустил потом. Кроме нас четверых в кабинете начальника госпиталя не было никого.

После чаю, крепкого и чёрного, как дёготь, соображать стало получаться как-то поувереннее, и в словах Березина стал замечать неожиданные. «Мурзилка», «Гефест», «Фиксаж». Наверное, позывные? Или партийные клички. Хотя, скорее, агентурные — холодная ненависть, с которой Дед их произносил, давала понять, что эти — точно не партийные. Особенно «Мурзилка». Чем же, интересно, так провинился перед НКВД забавный жёлтый непонятный зверёк в берете, шарфе и с фотоаппаратом? Судя по тону, его Дед ненавидел сильнее прочих.

Мысли тянулись будто через силу. Мне совершенно точно лучше было бы поспать.

— Саша, проводи его в комнату. И жену туда же, — голос Деда прозвучал, как сквозь вату. Или толстое ватное одеяло.

— Кратко, товарищи, — велел Митряшов, обведя собравшихся пристальным по должности и тяжёлым от перманентного недосыпа взором.

Семён Трофимович, разумеется, был в курсе случившегося, которое следовало бы характеризовать не скучным определением «ЧП», а куда ярче, эмоциональнее. Но этим людям было не до эмоций, они мыслили и жили другими категориями. И служили им же. А очередное совещание было не попыткой перелить их пустого в порожнее или найти крайнего, а вполне рабочим способом обнаружить деталь, не замеченную ранее. Потому и люди на совещаниях менялись, и вопросы звучали чуть иначе. Здесь не привыкли и не умели по-другому.

— В результате диверсии погибло пять сотрудников, ранено двенадцать и два жителя Тамбова. Эти двое, предположительно, связи с объектами не имеют, продолжаем выяснять. Госпиталь работает штатно, стёкла обещают вставить завтра до темноты.

— Это в госпитале. А в остальных домах? — судя по тону, начальник облуправления тоже готов был взорваться, как та машина.

— Остекление района займёт три дня, горкомхоз обещал. Товарищ Логинов лично заверил.

По лицам Березина и Митряшова никак нельзя было понять их отношения к сказанному. Довольны ли они тем, что первый секретарь обкома лично принимает участие в устранении последствий взрыва.

— Дальше.

— Объект «Фря» с «Мурзилкой» не контактировал. «Фиксаж», как и прежде, с ним не пересекался ни сегодня, ни вчера.

— Когда была проведена погрузка на заводе?

— Установили: машина покинула территорию «Ревтруда» за двенадцать минут до взрыва. Он ехал прямо в госпиталь, никуда не заезжая и нигде не останавливаясь, на высокой скорости.

— По мощности что выяснили?

— Эксперты говорят — от ста пятидесяти до двухсот килограммов.

— Твою мать, двести кило аммонита — не коробок спичек! — прорычал Дед. — Выяснить и доложить, кто конкретно на неделе был занят учётом взрывчатки. Мер не принимать, но фамилии каждого и их начальства мне нужны уже к утру!

— Есть, товарищ майор госбезопасности, — три голоса ответили хором.

— Как «Мурзилку» вообще пропустили туда? — ровным голосом спросил Митряшов.

— У Салина были точно такие же предписания на груз, на детали для протезов, как и прежде. Стандартный рейс.

— Он хоть раз вывозил с завода больше одного-двух ящиков?

— Нет.

— Тогда что тут стандартного? Выяснили, что давал команду на отправку машины на «Ревтруд»?

— Выясняем, Семён Трофимович, — гораздо тише и спокойнее первой реплики ответил за всех Березин. Эти двое явно дополняли и усиливали друг друга, начальник и зам.

— На проходной стоят наши или заводские? — так же снизил тон Митряшов.

— Заводские. Сейчас с каждым беседуют.

— Тогда к утру нужна полная картина: кто запускал, кто выпускал, как часто стоят на постах, могли и должны ли были отметить несоответствие груза предписанию.

— Протоколы обещали сдать в течение часа, ответы будут сразу же.

— Хорошо, — помолчав, кивнул он. И подхватил рукой трубку телефона, который даже не зазвонил, а только-только тренькнуть успел. — Да. Повторите.

Пауза между «Да» и «Повторите» была небольшой, на одно-два предложения. Но люди за столом начальника облуправления были опытные. Каждый знал, что Митряшов редко кого-то о чём-то переспрашивал сразу же. Четыре пары глаз следили за лицом начальника, которое, кажется, ничуть не изменилось. И только опыт Андрея Ильича позволил ему заметить, как чуть дёрнулась мышца на виске, говорившая о том, что на долю секунды были стиснуты зубы.

Трубка легла на рычаги беззвучно.

— Марченко и Назаров найдены мёртвыми. «Гефест» ушёл.