Ройзманы были живы и практически полностью здоровы. Эсфирь Израилевну чуть посекло осколками вылетевшего стекла по пути к бомбоубежищу, и ногу она подвернула. Абрам Яковлевич сорвал спину, пока тащил её, и едва не заработал грыжу. Не то, чтобы мадам Ройзман была очень в теле, просто сам пианист был человеком творческим, воздушным, в том числе в плане комплекции. Ногу и спину творческой чете поправили очередным «Николиным чудом», на этот раз в форме мази или «линимента», как говорил старичок-аптекарь. Который как раз заглянул в ординаторскую.

— Чем порадуете, Юрий Серафимович? — по нему видно было, что порадует непременно, но вот чем именно? Наводок, пусть и не стопроцентных, я ему выдал в достатке, хотя по большей части и нечаянно, просто под нос бубня привычные названия препаратов. До появления которых ещё было далеко.

— Ванюша, мой юный друг, получилось! С этиленхлоргидрином вышел казус поперву, но сладилось! — он воодушевлённо тряс мне ладонь, выглядя гордым сверх меры.

— Неужели вам удалось получить 2-диметиламиноэтилхлорид? — у меня аж дыхание перехватило.

— Ну так! — задрал нос старый фармацевт и химик. Но не любитель, а, как в очередной раз выяснилось, профессионал, да притом до ужаса увлечённый. И явно удачливый. И мне с ним невероятно повезло.

Юрий Серафимович Зайцев начинал обучение на химико-фармацевтическом факультете Петроградского университета, ставшем в процессе его учёбы Ленинградским химико-фармацевтическим институтом. Повышал квалификацию он в Московском, а потом даже преподавал одно время в Харьковском фармацевтическом. А под старость ушёл из науки, став одним из лучших и опытнейших аптекарей Тамбова.

— Только, боюсь, в виварий институтский меня больше не пустят, — по лицу его видно было, что боялся он этого не особо сильно.

— Много крысок полегло? — сочувственно спросил я. Доступы в институт микробиологии и эпидемиологии, к приборам и подопытным зверушкам, для него «пробивал» по моей просьбе сам Березин.

— Сколь требовалось для определения среднесмертельной дозы по методам Прозоровского и Кербера, столь и полегло, — отмахнулся Зайцев. — Пересчёт по методу Фрейриха, определение дозировки переносом с мыши на человека по коэффициентам поверхности тела, я сделал. Очень похожи дозировки вышли на те, что ты и предполагал.

— А… — я даже спросить не успел, он опередил, сияя от удовольствия.

— Да, мой юный друг! И тест на кроличьей роговице по методу Ренье, и тест на подвздошной кишке морской свинки — всё проведено! Подтверждены опытным путём и местноанестезирующее действие, и даже антигистаминное! Это невероятно!

Не выдержав, я порывисто обнял химика-энтузиаста. Потому что синтезированный им препарат был если не на вес золота, то не очень далеко от этого.

— Как назовёшь? — с интересом спросил он.

Ну да, если на упаковке писать «2-(дифенилметокси)-N,N-диметилэтанамин (в виде гидрохлорида)», то Родина разорится на картоне и чернилах. И сопроводительный листок-вкладыш получится с портянку размером. «Дифенгидрамин» тоже не интересно…

— Тамбол! — предложил я. И поправился. — Тамбол Зайцева!

— Тогда уж Николина-Зайцева, — он, кажется, даже смутился.

— Тогда пусть просто Тамбол останется, чтоб никому обидно не было. А, Юрий Серафимович? — улыбнулся я.

— Пусть так, Ванюша, пусть так. Что дальше планируешь? — спросил неуёмной энергии старик, потирая руки, явно в предвкушении очередной задачки.

— Нужно, Юрий Серафимович, подробно весь цикл синтеза препарата изложить, — опомнился я. Наука — наукой, но общественная польза от этого открытия, пусть и фальшивого, «вспомненного», а не придуманного мной, будет только тогда, когда произвести его сможет не в микродозах один отдельно взятый энтузиаст со штучными, высочайшими навыками и доступом к институтским лабораториям. Оказавшийся способным по рациональной номенклатуре и структурной формуле создать то, что требовалось. То, что я, по счастью, помнил с третьего курса, из разделов общей и частной фармакологии.

— Я, мой юный друг, может, и старый, но не дурной, — он с хитрой улыбкой выудил из-за пазухи внушительного вида конверт из плотной коричневой бумаги. Запечатанный по-старинке, сургучом.

— Тут вся цепочка? — уточнил я, подумав, пусть и с опозданием, что мог и обидеть старика нечаянно. Но ошибся.

— Всё, даже не сомневайся. И по этапам если разбирать, то выйдет, что один выживший из ума химик-аптекарь, про которого давно говорят, что он по старости лет забывчив стал и слаб на голову, внезапно смешал случайные смеси и растворы — и получил… Тамбол, говоришь? А хорошее название, звучное!

Он продолжал хитро улыбаться.

— Ну да… — без уверенности кивнул я. — Растворить бензофенон в спирте случайно можно, согласен. И даже цинковую пыль добавить нечаянно — она ж тут на каждом шагу буквально валяется, в Тамбове… Но вот конденсация Вильямсона и обратная перегонка в вакууме могут… вызвать определённые вопросы.

Зайцев тихонько захохотал по-стариковски, будто дряхлый конь заржал где-то вдалеке. Но очень быстро стал серьёзным.

— А ты, мой юный друг, передавай бумаги тем, кто не станет лишних вопросов задавать. Кому доверяешь.

— Тогда я их даже у себя оставить не смогу, Юрий Серафимович, — на моём лице мелькнула досада. И, пожалуй, тоска. Потому что верить, как известно, нельзя было даже себе самому.

— Тогда тем, кто не подведёт, — чуть склонил он голову к плечу. И произнёс это тише, со значением.

— Тут проще, — кривовато, но всё же улыбнулся я.

Бумаги ушли на Энгельса, конечно. Вернее, уехали с Сашей Паньковым. А я получил надежду на то, что препарат, который и аллергические реакции купировал, и зуд снимал, и успокоительным-противорвотным был при контузиях, черепно-мозговых или после здешнего беспощадного наркоза, тоже опередит свою время, как и пенициллин. И тоже сможет приблизить нашу Победу.

Но товарищей Ройзманов на ноги поднял не он. Юрий Серафимович, удивляясь, как сам выразился, изящности и простоте решения, смешал густой перцовый экстракт, полученный из его же производства аптечной настойки жгучего перца, с живичным скипидаром, камфорой и эфиром салициловой кислоты. За основу взяли ланолин. И мазь, незаменимая для профессиональных спортсменов и военных, тоже опередила своё время. И работала она куда лучше простых растираний скипидаром, горчичников, или перцового пластыря, которыми растяжения и суставные боли лечили сейчас. Эсфирь Израилевна сперва брезгливо морщилась от запаха, а потом вытаращила тёмные глаза сильнее обычного, когда лодыжку начало припекать. Абрам Яковлевич кряхтел и морщился, но выглядел довольным в высшей степени — ведь боль в спине проходила! Как рукой снимало! Крепкой, огненно-горячей рукой, какие и должны быть у советской медицины. И обсудить, как рекомендовал Березин, репертуар мы смогли без проблем и лишних ахов-охов со стороны творческой интеллигенции при каждом неловком движении. Оставшись им, тем репертуаром, вполне удовлетворёнными — там больше не было грустных песен про детей-сирот.

И концерт не подкачал!

Не знаю уж, в каких ещё учреждениях и предприятиях Тамбова проводили поддержку боевого духа и патриотических массовых настроений в честь двадцать четвёртой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, но у нас, в «четырёхсотом» народ нарядный был с самого утра. В обычном смысле слова нарядным: девчата и женщины, кому не нужно было носить сестринских косынок и врачебных шапочек, щеголяли завитыми локонами, румянами и даже тушью для ресниц, кажется. Ароматы от них доносились, как ностальгически отметил Юрий Серафимович, «пленительные». Правда, при этом он покосился на меня каким-то странным предметным изучающим взглядом исследователя. Но меня это беспокоило мало. То, что, а вернее та, кто меня беспокоила много, освобождённая в силу ранения от необходимости не то, что дежурить, а даже форму носить, была сегодня в том самом зелёном платье, в каком мы танцевали наш с ней первый вальс. Чуть грустно смотревшая на подруг, шушукавшихся по углам, лестницам и коридорам, стрелявших подведёнными глазками в сторону мужчин и парней, раненых и вполне здоровых. Здоровые, к их явному огорчению, интереса не проявляли. Потому что были либо женатыми, вроде меня, либо выше головы загруженными работой, вроде меня, Гены Гранина или Славы Коркунова, либо стояли на постах, обеспечивая покой и порядок.

— Чего грустишь, радость моя? — склонился я к бархатному креслу, к моей королеве, хоть для СССР сорок первого года сравнение и было тревожно-сомнительным. Но выглядела она именно так.

— Глупости, Вань, не бери в голову, — вздохнула Оксана, но несколько раз моргнула, глядя в сторону, прежде, чем посмотреть на меня. Будто слёзы гоня.

— А всё-таки? — я положил ладонь поверх её пальцев.

— Что, думаешь, и тут чудо какое-то оформишь, проклятый антинаучный колдун? — да, привычка прятаться за язвительностью и нападать первой сильно въелась в её характер. Но с таким-то анамнезом глупо было ждать других симптомов.

— Уверен, — кивнул я. Вдыхая родной аромат ландыша, сейчас звучащий особенно нежно. В который раз гоня от себя мысль о том, как жил бы, пройди тот осколок чуть глубже…

— А знаешь… — она повернулась, чтобы смотреть мне прямо в лицо, не косясь. — Ты, наверное, первый человек, после папы, кому я так верю. Даже страшно, Вань. Вот скажешь: с крыши сигай — не задумываясь выпрыгну.

— Не скажу, милая. Ты мне нужна живая и здоровая, — неловко, словно смущаясь себя самого, ответил я.

— Для опытов? — ну да, случайно прорвавшуюся искренность привычно скрыл сарказм.

— Для жизни. Для счастья. И для Победы.

— Хана фашистам, — она даже по подлокотнику пристукнула. Не той рукой, на которой так и лежала моя ладонь. — Я теперь, выходит, тайное оружие партии? Пока я жива-здорова — Победы не избежать?

— Смотри-ка, а ты растёшь над собой. Раньше бы сказала «не избечь», — хмыкнул я, вспомнив ту нашу первую встречу в лесу под Перегоновкой, где она спрашивала у старшины Тимофеева «чего хватать, куды бечь».

— И это я ещё язва! — повысила голос она, хотя глаза сияли лесными озёрами, над которыми вышло в зенит ясное Солнышко. — А ты, знать, похлеще меня будешь! Молчит-молчит, а потом как ляпнет!

— Буду, радость моя, буду. Ты — обычная язва, а я — прободная, — я гордо поднял подбородок. — И пока мы вместе — фашистов и их выкормышей ждёт лютая гибель!

— Отлично сказано! — от голоса Березина я едва не подскочил. Старый волк умудрялся двигаться совершенно бесшумно. — Вот и будем, товарищи, вместе, на гибель всем врагам!

— Напугали, Андрей Ильич, — как-то даже жалобно пискнула Окся, почувствовав, как я вздрогнул. И как сжалась в кулак моя ладонь, слетевшая с её руки. Потому что понимание того, чей голос я услышал, пришло позже готовности защищать её.

— Прости, Оксаночка, прости. Вот, прислало начальство лично на концерт посмотреть. Всё ли тут у вас готово? — он обошёл кресло, встав перед нами. В том же старомодном костюме-тройке, с вытертым портфельчиком в руке. Такой же страшный и смертоносный, как прежде. Будто бы даже отдохнувший, и от этого ещё более опасный.

— Ну а то как же? — в его присутствии она становилась привычно ещё ближе к народу, общаясь со старым чекистом легко, по-свойски, как с Зиной Плетнёвой. Я, пожалуй, и представить не мог, чего это ей стоило. Но стальная Оксана Пална продолжала быть собой, играя привычную роль, вторую войну подряд. — Паркет в актовом зале надраили — хоть ты глядись в него! Пионеры с обеда там скрипки пилят — аж зубы сводит. Зав пищеблоком полфлакона «Красной Москвы» на себя вылила, так что рядом глаза режет, дышать больно!

— Ну так праздник-то какой! Годовщина Революции! — морщины в уголках глаз его стали значительно гуще.

— Ясное дело! К слову про смерть фашистским оккупантам — надо Зинку к Женькиному самолёту привязать и на Берлин скинуть! Все, кто от её визга, пока она вниз лететь будет, не помрёт, как один от аромата её смертоносного перемрут, как клопы! — не унималась жена.

— Пална! Я тебя в щах утоплю! — характерный запах духов, какие в моём времени носили только заслуженные пенсионерки, я почуял раньше Оксаны, поэтому не удивился. Березин нашествие Плетнёвой и вовсе видел, стоя напротив нас.

— Утомишься, мать! Сама ж сто раз говорила, что такие, как я, не тонут! — не моргнув глазом отозвалась железная военврач.

— Да тьфу на тебя, ёксель-моксель! С тобой ругаться — как против ветра… это самое… взлетать! — нашлась товарищ зав пищеблоком, подходя ближе.

— Против ветра взлетать — милое дело, Зинуша, — товарищ Мухин, будто привычно и мастерски подлетев от облаков, выйдя из тени Плетнёвой, вполне похожей на грозовую тучу, попробовал влезть. Но тщетно.

— Ой, иди уже, сыч летучий! По тебе и видно, что всю дорогу только и делал, что против ветра… взлетал! — переключилась на него Зина.

Странно было видеть майора госбезопасности, хохотавшего до слёз. Потому что казалось, что на этот раз он был совершенно искренен, не играл. И мне очень хотелось верить, что так было от того, что за безопасность «четырёхсотого» и всех его обитателей, как постоянных, так и временных, Березин был сейчас спокоен.

Переругиваясь и перешучиваясь, мы пошли к актовому залу, куда потихоньку начинал стягиваться народ. Скрипели по полу резиновые нашлёпки костылей, стучали протезы, шаркали тапки и обрезанные валенки. Стучали дробно каблучки туфель, по которым, наверное, так скучали в войну девичьи ножки. Скрипели сапоги, начищенные до блеска. Казалось, беззвучно двигались только товарищ майор госбезопасности, да моя принцесса-весна в своём зелёном платье, летевшая на бал. Пусть и в честь двадцать четвёртой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Да ещё верный Коля за спиной.

С привычно-хмурого лица санитарного казака не сходила улыбка полного и безоговорочного счастья. Её не омрачало даже то, что сына подержать не дали, сославшись на то, что малыш пока слаб, и любая инфекция будет для него губительной. От жены тоже отогнали довольно быстро, напугав обоих тем, что «нельзя волноваться — молоко пропадёт!». Но даже эта, короткая и какая-то суматошная, встреча была настолько яркой, что не передать. Я видел слёзы в глазах сестёр, акушерок и самой Татьяны Клавдиевны. Трубно сморкался в большой клетчатый платок Владимир Фёдорович. Отводили глаза даже пара бойцов НКВД, дежуривших у палаты Лиды посменно. Это было чудо, невозможное, невероятное, но оно было. И сделало любовь простой медсестры и непростого санитара ещё крепче. И ни Серёга Мальцев, ни сам Андрей Ильич ни слова не говорили счастливому до одури сержанту о бдительности и внимательности. Понимая, что мыслями он был сейчас не в «четырёхсотом», а в областной, где в одной палате шла на поправку вернувшаяся с того света жена, а в другой сучил ножками совершенно здоровый, хоть и маленький пока, сын.

Открыл концерт, конечно, Николай Сергеевич. Со свойственной моменту серьёзностью он признал, что встречать двадцать четвёртую годовщину Великого Октября пришлось в тяжёлых условиях. Но в том, что Победа будет за нами, ни у кого не было ни малейших сомнений. По лицам медиков, ранбольных, чекистов, плотников и всех, кто слушал его слова, это было совершенно понятно. Начальник госпиталя цитировал речь самого товарища Сталина, повторяя его слова о силе и стойкости, о мужестве и героизме. На словах о том, что наша страна во много раз богаче промышленностью и сырьём, чем в далёком 1918 году, когда праздновали первую годовщину, многие посмотрели на гордых стариков из «э́кспертного протезного цеха», ставшего комбинатом меньше чем за месяц. И на липовые ноги их производства, на которых вполне твёрдо стояли красноармейцы и командиры.

На словах о том, что немецко-фашистские захватчики стоят перед катастрофой и напрягают последние силы, поднялся одобрительный гул. Я чудом сдержался, чтоб не поморщиться или качнуть головой. Никому здесь не нужно было знать, сколько бед и ужаса впереди. Здесь, где ужас и беда были вокруг, за каждой дверью, где ими грозил каждый следующий день, эти героические люди верили в Победу и делали всё возможное и невозможное для её приближения. И какой-то неожиданный тревожный восторг появился внутри у молодого военврача второго ранга. Который вдруг отчётливо, кристально ясно понял, почему именно Победа будет за нами.

Потому что её ждали и в неё верили, не допуская и тени сомнений, даже те, кому сомневаться полагалось по должности. И даже я сам, зная будущее, делал всё возможное для неё. И невозможное делал тоже. У Советского Союза появились новые методики хирургии, новые лекарства, новые способы сохранять то самое главное, в чём и были залог и неизбежность нашей Победы. Вот этих самоотверженных и героических людей, готовых на всё, ради своей Родины.