— Это товарищи Карин и Богданов, кинорежиссёры из Москвы и Ленинграда. Это товарищи Фокин и Филиппов, кинооператоры, — представил мужчин в штатском Мальцев.

Мы с Оксаной вышли из подъезда нашего нового дома, куда Серёга, как и предупреждал вчера Дед, проводил нас почти сразу после обхода. Идти было буквально два шага, и в новой квартире мы провели от силы минут десять. Но не в силу слабости здоровья, а наоборот, по причине излишней вовлечённости. Потому как всё почти время по дороге и в самой жилплощади обсуждали тот самый утренний обход, оказавшийся целым консилиумом, да ещё каким! Четыре аж доцента, два настоящих профессора! И только один из них, самый старенький, оказался с придурью.

— Я считаю ваши методики антинаучными и исключительно опасными, юноша! — безапелляционно заявил он, воинственно выставив вперёд ухоженную бородёнку. Жиденькую, кстати, как и вся его неоправданно амбициозная, но угловатая, худая и сутулая фигура.

— Тогда не смею вас задерживать, профессор, — пожал я плечами, продолжая рассказывать насторожившимся остальным, как проходил процесс консолидации перелома бедренной кости у ранбольного, гордо лежавшего на койке в виде наглядного пособия для таких солидных дяденек.

— Что вы имеете в виду⁈ — возмутился дедок.

— Я непонятно выразился? — удивился я, прерывая объяснение.

— Да что вы себе позволяете, молодой человек⁈ — он явно зачем-то хотел скандала. Может, привык, а может, мне надо было начать его умолять и уговаривать, как научное светило если не всесоюзного, то уж точно областного масштаба. Но вот только это были не мои проблемы. У меня была одна-единственная — тотальная нехватка времени. И, пожалуй, кадров. Но такие вот, скандальные, мне точно были ни к чему.

— Товарищ старший лейтенант государственной безопасности, — медленно, официально обратился я к Серёге Мальцеву, что ненавязчиво стоял у дверей. В форме без знаков различия. — Проводите, пожалуйста, профессора Зарубина к выходу.

— Я буду жаловаться… — уже без прежних уверенности и напора, гораздо тише, по инерции выдал дедок, опасливо поглядывая на неуклонно надвигавшуюся госбезопасность.

— Ваше право. Продолжим, коллеги. Обратите внимание на снимки, они сделаны с разницей в две недели. Видите рост костной ткани? Как мы знаем, соединительная на рентгене заметна плохо, но вот эти участки говорят нам…

Со снимками была очередная удача. Наш рентгенолог, товарищ Степанов, Леонид Ильич, умудрялся из раза в раз делать такие проекции, что не нарадуешься. Наверное, нужно будет отдельную серию для киножурнала предусмотреть, с описанием техник и методик изготовления таких чудесных снимков на суровых аппаратах сороковых годов.

В общем, вот так и выпер целого профессора. Зато оставшиеся воодушевились — лучше и не придумаешь.

А на квартире смотреть особо и нечего было: те же две комнаты с кухней и санузлом, из мебели — матрасы на полу, стол и пара табуреток. Но, как уверял Коля, Ненашев и его банда обещали не подвести и на этот раз. А новоселье, как он же рассказал, планировалось одно, но уже на всех сразу, общее, коллективное, на все три дома, заселявшиеся первой очередью. Провожать нас после того обхода он пошёл вместе с Мальцевым, с которым переглянулся как-то непонятно.

— А ты где так приложился, Коль? — удивилась Оксана, опередив меня.

Под глазом санитарного казака наливался багрянцем свежий бланш, обещавший стать вполне себе порядочным фонарём.

— Производственная травма, — хмыкнул Чарный, снова переглянувшись с Серёгой. Который тоже фыркнул.

— Какая? — не отставала явно заинтригованная жена. — Носилками завалило? Утка упала со шкафа?

— Отстань от него, Оксь, — попросил я. Кажется, догадавшись, откуда что взялось.

— Да тьфу на вас, мужики, вот чего я скажу! — нахохлилась она в кресле, к которому, кажется, привыкла. — И на секреты ваши насквозь тайные тоже!

— Вот и правильно, — кивнул я, нажимая на ручки, поднимая передние колёса на точно такие же доски-рельсы, как в госпитале. Квартиру нам выделили на первом этаже, учтя, наверное, временные ограничения стальной Оксаны Палны в части мобильности.

По холодной жилплощади она каталась вполне уверенно сама, почти без моей помощи. Окна были открыты — проветривали после покраски. Но обещали, что к вечеру всё выветрится.

— Как думаешь, кто это нашему Колясику так поднёс? — спросила она негромко, так, чтобы не было слышно тем, кто мог бы стоять под окнами. И наверняка стоял.

— Думаю, Серёга или ещё кто-то из его ребят, — так же тихо ответил я, склоняясь ближе. Снова вдыхая тот аромат ландышей, по которому невозможно соскучился.

— Да с чего бы⁈ — ахнула она.

— На профпригодность, наверное, проверяли. Слыхал я, есть у них забава такая: курсанта в круг поставить и молотить. Закаляются, как сталь… — добавил я, не став говорить о том, где и у каких именно «них» была такая забава. И когда я это слыхал.

— Жуть какая. Дураки вы, мужики, и не лечитесь! — фыркнула жена.

— А то. Ещё какие, — согласился я. И покатил её к выходу. До обеда в плане стояла ещё одна операция.

— А это он, товарищ Николин, Иван Николаевич, военврач второго ранга, — представил четверым штатским меня Мальцев.

— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался я за руку с каждым. Слабо представляя, за каким чёртом их-то надуло к нам в «четырёхсотый».

— Товарищ Николин! Нам поставлена задача — снять агитационную киноленту о работе молодого хирурга и всего Тамбовского госпиталя, — начал тот, что был постарше, Карин. Операторы закивали.

— Это великолепно, — проговорил я, хотя на лице читалось обратное. Снимался я последний раз, кажется, на выдаче дипломов. Хотя нет, ещё в одной южной стране нас снимали репортёры Красного Креста. Которые, как потом выяснилось, оказались американской разведгруппой под прикрытием.

— Мы непременно должны обсудить с вами сценарий! — энергично продолжал режиссёр.

— Непременно должны, — с той же интонацией повторил я, кажется, даже со спины видя, как хмурится жена. — Но позже. Давайте в столовой, в четырнадцать ноль ноль.

— Хорошо! — тряхнул он головой. Творческий человек, видимо, эмоциональный.

— Коль, проследи, чтобы товарищи не забыли документы, когда пойдут в госпиталь. У нас пропускная система, иначе никак, — пояснил я, провозя мимо расступившихся операторов жену.

— У нас все бумаги в полном порядке! — убедительно сообщал мне в удалявшуюся от него спину Карин. — Предписания! Справки! Мандаты!

— Да сам ты, — еле слышно буркнула стальная Оксана Пална, и мы с Колей хрюкнули синхронно.

— Проверенные товарищи, — скрывая улыбку, кивнул Мальцев, шагая рядом. — Этот, звонкий, хорошие ленты снял, нам пару показывали. Одну, про восстание, я запомнил — от восемнадцатого года. Интересная.

— Здорово, — без энтузиазма отозвался я. А потом встал резко, будто в растяжку влетел сходу.

— Ну чего опять застыл-то, муж дорогой? — удивилась Окся, задирая голову.

— Дело Ленина живёт! — ответил я, начиная улыбаться всё шире.

— В этом нет и не может быть никаких сомнений, — уверенно подтвердила она. — Как и в том, что две контузии — это слишком дохрена для одной головы, и без того слабенькой. Ты подробнее можешь?

— Неа… Зато они вот точно смогут, — качнул я головой назад, в сторону негромко обсуждавших что-то деятелей искусств.

— Ну начина-а-ается, — закрыв страдальчески лицо ладонью, протянула жена.

— Чего хоть? — уточнил недоумённо Коля, а Серёга заинтересованно кивнул.

— Николины чудеса, растак их и разэдак… — из-под руки ответила она. — Он теперь и этих как-то к делу пристроит. Да так, что и удивляться устанешь. Я этот взгляд знаю. Точно какую-то пакость задумал.

А я довольно кивнул. Радость моя была как всегда права.

— Но у меня распоряжение Комитета по делам искусств! — весомо, как ему казалось, заявил Карин.

— Мы же не будем мериться комитетами, правда? — поднял бровь я.

За спиной режиссёра синхронно кивнули и как-то хищно усмехнулись Чарный с Мальцевым. И если по поводу Коли могли возникнуть определённые сомнения в связи с фингалом под глазом, то Серёга выглядел — как с плаката: руки чистые, голова холодная, сердце горячее. И ППД за спиной.

— Но как же… — уже без уверенности спросил творческий интеллигент, косясь на эту парочку с заметной тревогой.

— Смотрите. Мы, ну, вернее, вы снимете ленту. И мы отправим её по линии нашего наркомата. И есть мнение… — тут я сделал нужную паузу, — что наш наркомат выразит горячее одобрение вашему за проявленную инициативу. Потому что агитационная лента — это, несомненно, хорошо. А вот учебно-методическое пособие для советских врачей — это ещё и прямая и неоценимая польза Красной Армии и всему советскому народу!

Под конец фразы я добавил в голос твёрдости и пафоса, расправил плечи и устремил взгляд в сторону светлого коммунистического будущего. Вышло, видимо, удачно — кинодеятель аж обернулся. И наткнулся там вместо будущего на настоящие лица чекистов, две штуки, одно с бланшем, но это мелочи.

— Вы думаете? — робко уточнил он, повернувшись обратно ко мне.

— Мы знаете! — заверил я.

Это было куда проще, чем выступать с речами или лекциями. Такого таланта мне, видимо, при рождении не отгрузили, а вот работать я умел, скажу без лишней скромности. И объяснять то, что делал, тоже мог, пусть и не всегда академическими терминами. Но для того, чтобы облечь мою грубую практику в нужные слова, у меня теперь были доценты и профессор, которые аж загорелись идеей целого нового направления в травматологии. Мне же было не до учёных степеней, кандидатских и прочих. Моей задачей, как и прежде, оставалась хорошая работа. И я продолжал оперировать. И почти привык уже к тому, что каждое действие приходилось озвучивать, а у стола непременно стояли двое с альбомами, записывая и даже зарисовывая ход операции.

В дебри киноискусства, важнейшего для советских граждан по авторитетному мнению вождя мирового пролетариата, не совался, потому как сроду не имел привычки лезть туда, о чём не имел понятия. Ограничился тем, что постарался уложить в тридцатиминутную будущую киноленту обзор аппарата ЧКС-41, демонстрацию работы с ним, установку в ходе операции и порядок ведения больных. По идее, по канонам всех роликов, которые я видел раньше, в финале должен был танцевать тот же раненый, которому собрали ногу из кусков на спицы, демонстрируя торжество советских науки и медицины, «До» и «После», наглядно, железобетонно, прямо в лоб. Но за этим надо было приезжать через месячишко — на нужном этапе консолидации в «четырёхсотом» не было ни единой сломанной кости. Зато киношники загорелись моей брошенной вскользь идеей сделать киножурнал — несколько выпусков, посвящённых не только остеосинтезу, но и протезированию, переливанию крови, наложению сосудистых швов. Были и другие темы, которые вполне могли стать основой для новых серий. И дистанционное образование рисковало появиться значительно раньше. Но в том, что пользы от этого будет вагон со мной неожиданно быстро согласился даже Березин. Хоть и не без замечаний.

— Ты, Ваня, края-то видь хоть иногда, для разнообразия, — хмуро начал он, заходя в мою келью, махнув рукой вскочившему было Коле.

— Виноват, товарищ майор госбезопасности, — на всякий случай признался я. Не имея понятия, где опять накосорезил.

— Ещё как, — согласился он, усаживаясь рядом с Чарным напротив меня. — С какого перепугу ты режиссёру из Москвы наплёл, что чекист?

— Я⁈ — когда это такое было? Неужели, провалы в памяти начались? Этого только не хватало…

— Нет, я! — буркнул Дед. — Кто с гордым видом пламенного дзержинца вещал про «наш наркомат»?

А, это… Ну, это нормально, это я помню.

— Ну так у него за спиной стояли Мальцев с Чарным, и Серёгиных в округе ещё было никак не меньше отделения. Так что чисто технически от наркомздрава народу там было меньше. Победили большевики! — уверенно отдулся я с лицом убеждённого ленинца.

— Тьфу ты, зараза такая, на всё-то у него ответы есть! — скрывая, кажется, удовольствие, нахмурился Андрей Ильич, обращаясь к Коле.

— Умный, — нейтрально согласился санитарный сержант, старательно не принимая ничьей стороны, не признавая ни себя чекистом, ни меня — самонадеянным дурнем.

— Это да, куда деваться, — вздохнул Дед. — Скажи-ка тогда мне, умный Ваня, а про киножурналы ты откуда нахватался?

Удивляться тому, что любое моё слово, в келье ли сказанное, или вообще где бы то ни было, тут же долетало до него, я давно перестал, поэтому ответил предельно честно:

— Да как-то само в голове родилось, Андрей Ильич. Вспомнил, как мы всем курсом читали свежие выпуски «Врачебного дела» и «Советской медицины». А до этого в кинотеатрах «Пионерию» глядели всем двором, всей улицей. Вот и это… Совместил, — развёл руками я.

— Совместил он… — буркнул Березин, но уже точно без раздражения. — Кости вон совмещай в кольцах своих блестящих, это, говорят, у тебя лучше выходит.

— А про это будет как раз первый выпуск, — воодушевлённо подхватил я. — Получасовая серия, где от и до вся техника будет рассказана! Хоть на большой экран, хоть с кинопередвижкой на фронт, учить врачей без отрыва от работы, не гоняя эшелоны через полстраны!

Дед прищурился. Открыл рот. Закрыл. Поднял бровь.

— Добро. Делайте свою медицинскую «Пионерию». И про то, чтобы отправить первую серию в Москву по нашей, — он со значением посмотрел на меня, — линии, я решу.

— Служу Советскому Союзу! — подскочил я с койки.

— Служи-служи… За бумаги по новому лекарству спасибо. Отправили в ваш наркомат и в Главное военно-санитарное управление. Изучают, тиражировать будут, вместе с первыми партиями по госпиталям разошлют. Наверное, через декаду уже.

Ого! Десять дней! Всего десять дней — и пенициллин будет работать, да не в какой-то одной клинике, где ещё несколько месяцев ушло бы на отработку методик и дозировок, а всесоюзно! Ну, может, и не совсем так, но всё же…

— А ты пока работай дальше. Про идею твою с преподавателями мне Николай Сергеевич доложил, хорошая идея. И люди проверенные, с опытом. И Зарубина ты удачно отфутболил — скандальный он. А у вас на скандалы времени тратиться не должно.

Мы с Колей одинаково открыли пошире глаза, точно не ожидая слов, вроде «отфутболил» от товарища Деда. А он, будто радуясь произведённому впечатлению, продолжал.

— Разделение труда — мысль здравая вполне. И товарищи от науки, работники умственного труда, очень кстати будут, усилят тебя, практика-самородка. А ты слово мне дай, коммунистическое, что будешь следить за собственным состоянием здоровья, и если почувствуешь недомогание — тут же сообщишь, а не продолжишь надсаживаться до тех пор, пока дуба не дашь!

Теперь они с Колей смотрели на меня с совершенно одинаковым неудовольствием. Ну да, есть грешок, увлекаюсь, бывает…

— Даю честное коммунистическое слово, Андрей Ильич, — кивнул я. — И товарищи Чарный с Николиной проследят. В них я, честно говоря, больше уверен, чем в себе.

— Это точно, — согласился Березин. — А то знаю я тебя, уникума: хлебом не корми — дай в какую-нибудь заваруху встрять. Так вот встревать, лезть, соваться, как угодно приближаться к любому месту, человеку или событию, не имеющему касательства к школе или госпиталю, строго запрещаю! И это — приказ!

Он смотрел на меня тяжким служебным взором, в котором будто причудливо сочетались взгляды старых проктолога, инструктора по вождению и учительницы младших классов. Тех, кто знает людей не понаслышке, с самых неожиданных сторон, и поэтому никаких восторженных мыслей на их счёт в силу богатого жизненного опыта не питает.

— Вас понял, товарищ майор госбезопасности, — ответственно кивнул я, пусть и с печальным лицом. Точно зная, что вру, пусть и не специально. Но весь опыт существования в страшном сорок первом году уверял — обязательно встряну. И неприятностей непременно найду. Кто бы знал, как мне самому это не нравилось, да только та сила, что отправила меня сюда, моим мнением совершенно не интересовалась. Оставалось только надеяться на лучшее. И верить в то, что хорошие люди — медики, военные, чекисты, все, от замкомфронта до шофёра или плотника, с кем сводила меня здесь судьба —помогут.

Потому что всё, что мы делали, было направлено на одну-единственную цель. На Победу. На нашу Победу.