В воскресенье Владислав проснулся в шесть утра.

Я знал это точно, потому что стены в этой квартире звукоизоляцией не отличались, а в шесть ноль семь он уже общался по телефону с кем-то из своей команды. К семи он дважды дистанционно перепроверил готовность оборудования, а к половине восьмого выяснил, что оператор томографа опаздывает на десять минут, и обещал в связи с этим скормить его плотоядным бактериям из соседнего отдела.

Завтракать Влад не стал. Точнее, попытался. Съел половину бутерброда, положил остатки на подоконник, забыл про них и ушел изучать графики.

— Ты хоть кофе выпей. — предложила ему Елена.

— Потом выпью. — отозвался Влад из коридора. — В институте. Там автомат.

— Он сломан.

— Значит, из чайника.

В машине Воронова прорвало окончательно. Мы ехали по пустому воскресному городу, и всю дорогу он объяснял мне, что именно собирается извлечь из моей головы. Из вежливости уточню: он говорил не «из головы», а «из массива», но суть от этого не менялась.

— Ты не понимаешь главного. — Владислав вел машину и жестикулировал одновременно, что в его исполнении смотрелось увлекательнее самой дороги. — Мне неинтересен сам факт. Ну да, ты испытал эмоцию, поздравляю, остатки торта в холодильнике. Мне интересен механизм! Как она рождается. Понимаешь, в чем вечная беда с нормальными людьми? В нормальной голове эмоции идут потоком. Без перерыва. Десятками в минуту. Раздражение наползает на скуку, а скука на предвкушение обеда. Все это накладывается, тянет за собой старые ассоциации, и аппаратура на выходе видит кашу. — он издал звук, с которым тетя Зина клала мне на тарелку пюре в школьной столовой. — Наука десятилетиями пытается выцепить из этой каши один чистый процесс, от нуля до закрепления, и не может. Это как записывать шепот на стадионе во время гола. А у тебя, Ром, стадион пустой. Ровный ноль по всем каналам. Тишина. Хоть спи с локатором в обнимку. И вот в этой тишине в пятницу раздался один звук. Один! От первой секунды до последней, без наложений, без чужих помех. И Психо все зафиксировал от А до Я. Ты понимаешь, что это такое? Это эталон. Первый в мире чистый эталон зарождения эмоции. И он у тебя в голове!

— Понимаю. — сказал я. — Меня разберут на алгоритм.

— На алгоритм. — с чувством подтвердил Влад, причмокнув. — Красивый такой, цветной. Ты вообще осознаешь, что мы впервые увидим не отчет о шторме, а сам шторм?

Я посмотрел в окно и подумал, что за последний месяц меня успели сравнить с погодой, полигоном и подарочной коробкой, углы которой уже прощупаны сквозь обертку.

Алгоритм, впрочем, я бы посмотрел и сам. Если его выдают на руки.

НИИНС в воскресенье выглядел как школа после седьмого урока. Ближайшая парковка на две трети пустая, редкие сотрудники неторопливо бредут, погруженные в собственные мысли, а руководство сидит дома и гоняет чаи, мечтая, чтобы понедельник никогда не наступил. У меня мелькнула мысль взбодрить народ по технологии одной знакомой методистки, но мой свисток физрука остался лежать в спортзале. Кофе на них вылить, что ли?

В холле свет горел через одну секцию, из-за чего длинный коридор впереди превращался в чередование светлых и темных отрезков, будто нас проглотил здоровенный удав тигровой окраски. Кофейный автомат у поста охраны действительно не работал. На его панели висела распечатка с надписью «Сломано» и, ниже, приписка от руки «И не спрашивайте, сами мучаемся».

Пропуск мне, как обычно, выдали отдельный. В этом здании я числился не сотрудником и не пациентом, а скорее подопытной морской свинкой, и хрюшке полагался особый бланк с отметкой сопровождающего. Охранник сверил меня с фотографией, потом с журналом, потом почему-то еще раз с фотографией и только после этого впустил.

— Распишитесь здесь. — сказал он. — И тут время поставьте.

— Какое время?

— Текущее.

— А вы не поставите? Вы же ближе к часам сидите.

Охранник посмотрел на меня без всякого выражения. Или, точнее, с выражением, распознавать которое мы с Психо решили не утруждаться.

Дальше мы разделились. Влад ушел к своей команде и оборудованию, на ходу разговаривая по телефону и по инерции придерживая двери, которые уже никого за ним не пропускали. Елена отправилась по врачебной части — ее ждали какие-то важные бумаги, и она упорхнула, пожелав мне удачи. Меня же ждало третье крыло и полтора часа неподвижности.

Процедура была знакома до последней детали. Ложе, прохладный гель, катушки, тяжелая рама вокруг головы. Голос из динамика, отделенный от меня стеклом и стеной дежурной вежливости, предупредил, что сейчас будет шумно. Он не соврал.

Заняться в таком положении можно ровно одним делом — думать. И я думал.

Итак, вводные данные. Психо утверждает, что магии не существует. При этом все, связанное с магией и магическими сущностями, у меня в голове записывается в специально созданную закрытую директорию. Так настроил я сам. А еще, насколько я понял, что-то сохраняется куда-то, куда доступа у меня нет. Возможно даже дублируется. Прямо у меня в голове. И сейчас из этой самой головы производилась выгрузка в институтские хранилища.

Вопрос простой и чисто арифметический: пересекаются ли множества?

Меня это, разумеется, не тревожило. Тревога — состояние, которое мне пока не выдали, и когда его выдадут, я, подозреваю, узнаю от Психо, а не от себя самого. Дело в другом. Неизвестное значение в переменной — вещь неудобная. Вроде камешка в кроссовке. Идти можно, но есть риск обрести нехилую мозоль. В моем случае — прямо в мозге.

— Психо, что именно сейчас уходит в выгрузку?

[ То, что подлежит выгрузке.]

— Моя закрытая директория подлежит?

[ Не подлежит.]

— А другая?

[ Директория, к которой у тебя нет доступа, не входит в перечень данных, к которым у тебя есть доступ.]

Я дважды мысленно прокрутил эту фразу. Со всех сторон она выглядела безупречной и совершенно пустой, как хорошо вымытая тарелка.

— Ты сейчас ответил или уклонился?

[ Я ответил в пределах моей компетенции.]

— А компетенцию тебе кто определяет?

[ Не ты.]

Я записал это в список незакрытых пунктов — вторым за утро (первым шла надпись на автомате) — и вернулся к своему основному занятию.

Лежать неподвижно оставалось еще сорок минут.

За стеклом кто-то пил чай.

Освободили меня в начале первого. Голова после томографа была ватная, в волосах засыхал гель, и я отправился искать своих, попутно вытирая шею одноразовым полотенцем.

Влада я нашел в конце коридора, у лифтового холла. Он стоял и разговаривал с незнакомым мне мужчиной.

Мужчина этот сразу привлек мое внимание, и сначала я даже не понял, чем именно. Статный, лет пятидесяти на вид, высокий, с прямой спиной и посадкой головы человека, привыкшего, что его всегда выслушают. Одет дорого и в то же время неброско: темное пальто без единой складки, серый шарф и перчатки, так и не снятые в помещении. Волосы с проседью, зачесаны назад аккуратно, но без излишнего усердия. Лицо спокойное, внимательное, приятное.

Слишком приятное.

И слишком спокойное.

Прямо даже неправильное.

Я остановился метрах в двадцати от них, у стенда с фотографиями сотрудников, и начал разбирать увиденное по частям, потому что разбирать по частям — единственное, что я умею делать хорошо.

Живой человек никогда не стоит неподвижно. Даже застыв, он все равно шевелится: переносит вес с одной ноги на другую, поправляет воротник, трогает лицо, сглатывает слюну, моргает не по расписанию, а как придется, и дышит с крохотными паузами, на которые никто обычно не обращает внимания. Тело постоянно чем-то занято, даже когда хозяину кажется, что оно отдыхает.

Этот человек не делал ничего из перечисленного.

Он не переступил ни разу за четыре минуты. Не поправил шарф. Не тронул лица. Дыхание у него работало ровно, как по метроному, без единой заминки на вдохе, и грудная клетка поднималась строго на одну и ту же высоту. Он моргал с одинаковыми интервалами, чего я у людей до сих пор не наблюдал. Лицо же у него оказалось симметричным настолько, что невольно хотелось отвести от него взгляд, и одна половина повторяла другую с точностью, которой в природе не существует.

И это была не выдержка. Выдержка выглядит иначе. У подавленных движений всегда остается едва заметный след: напряжение в шее, дернувшаяся рука, поджатый уголок рта. Тут не подавляли ничего. Просто нечего было подавлять.

Однако в то же время я не заметил ни огня под кожей, ни поплывшего облика, ни дрожащего вокруг тела воздуха. Никаких углей в глазах, остроконечных ушей или бороды из дыма. Ни одного признака, по которым я последнее время определял замаскированных сущностей.

И тем не менее рядом с Владиславом Валентиновичем Вороновым стоял не человек.

— Психо, какие у него эмоции?

[ Данных недостаточно.]

— В каком смысле недостаточно? Он в двадцати метрах, освещение нормальное, лицо открыто.

[ Мимические маркеры не выявлены. Микродвижения не выявлены. Считывание невозможно.]

— То есть ты не можешь прочитать эмоции человека, который стоит и разговаривает?

[ Я не могу прочитать эмоции по лицу и телу, у которых нет эмоций. Обратись к нему сам, если тебе нужен более точный результат.]

— Более точный, чем никакой, или вообще хоть какой-то?

[ Да.]

Система, читающая всех подряд, включая карапуза в коляске и повариху из школьной столовой, впервые в моей практике выдала пустоту. За неполный месяц знакомства с Психо я к такому не привык.

А потом мужчина повернул голову и посмотрел на меня.

Взгляд длился секунду, может, чуть меньше. Он не был ни удивленным, ни заинтересованным, ни угрожающим, и вообще никаким. Будто сканер, считавший штрихкод на пачке сосисок. Меня опознали, зафиксировали и отпустили. Моргнув согласно расписанию, мужчина вернулся к разговору с Владом, а Влад, к слову, ничего не заметил и продолжал что-то объяснять, активно жестикулируя и тыкая пальцем в планшет.

Еще через минуту незнакомец коротко кивнул, не снимая перчатки, пожал Воронову руку и удалился к лифтам. Двери за ним бесшумно сомкнулись.

Я подошел.

— Кто это был? — как бы невзначай поинтересовался я.

— Инвестор. — Влад убрал планшет под локоть. — Один из.

— Он не похож на инвестора.

— А как, по-твоему, они выглядят?

Вопрос резонный. Мои представления об инвесторах строились на сорока минутах интернета в день и трех экранизациях, где все они носили подтяжки и громко кричали в телефон.

— Давно его знаешь?

— Достаточно. — Влад посмотрел куда-то в сторону лифтов, потом на меня. — Достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов, Ром.

— О чем говорили?

— О финансировании. Тебе правда интересно?

— Мне интересно, почему ты отвечаешь короче обычного.

Влад усмехнулся. Он потер переносицу двумя пальцами, чего раньше при мне не делал, и заговорил уже своим обычным тоном. Быстрым и слегка снисходительным.

— Ром, в этом институте половина денег приходит от людей, которых лучше не гуглить. Это не то чтобы прям тайна, просто… Скорее скучная бухгалтерия. Я разговариваю с ними ровно столько, сколько нужно, чтобы у нас не отключили томограф. И все. — он хлопнул меня по плечу. — И вообще, ты сегодня целое утро провел в трубе за двести миллионов. Дай кому-нибудь другому побыть загадкой. И пойдем, наконец, посмотрим, что удалось наколдовать нашим волшебникам из твоего мозга.

Волшебники. Класс. Вот и поди разбери — связан Владислав с магией или нет.

На этом разговор закончился, а я остался при своих наблюдениях. Вот только их цена с четверга упала до неприлично низкой отметки.

Я ведь уже один раз построил связную конструкцию на пустом месте. Придумал Анжеле Владленовне мужа, приделал к мужу неудачный брак, к браку — мотивы, и все это на основании двух фраз и приподнятой брови. Директория «Выводы о людях» с тех пор помечена как источник с пониженной достоверностью, и метку эту, между прочим, ставил не Психо, а я сам.

Так что теперь у меня имелось два взаимоисключающих факта. Первый: мужчина в перчатках не был человеком. Второй: человек, который это установил, недавно официально признал себя никудышным аналитиком.

— Психо, ты вообще уверен, что он мне не показался?

[ Я уверен, что не могу его считать. Все остальное — твоя область ответственности. Ты сам настаивал на разделении.]

Настаивал. Было дело.

Из института мы выбрались ближе к двум часам дня. И то не все.

К обеду стало окончательно ясно, что выгрузка удалась. Я это понял не по данным, которых мне никто не показал, а по звуку. В лаборатории Влада стоял ровный возбужденный гул, похожий на тот, который мы разок застали в магазине на распродаже с девяностопроцентными скидками.

Молодой парень в очках трижды переспросил у коллеги, точно ли это один и тот же субъект на записях до и после, и получил три подтверждения, но, судя по показаниям Психо, не поверил ни одному. Женщина постарше проронила слово «публикация» тем особым тоном, каким верующие произносят названия праздников. Кажется, тут зародилась новая религия.

Влад же в этом гуле был абсолютно счастлив и совершенно бесполезен для внешнего мира.

— Лен, тут материала на неделю. — бросил он, не отрывая глаз от экрана. — Я останусь. Вы езжайте, вечером буду. Или ночью. Или завтра. Я напишу.

— Не забудь съесть хоть что-нибудь.

— Обязательно. Тут автомат.

— Автомат сломан, Влад.

— Значит, из чайника. — рассеянно ответил Воронов и окончательно утонул среди волн разноцветных графиков.

Так что домой мы отправились вдвоем и на такси.

В машине разговор не задался. Елена смотрела в одно окно, я — в другое, водитель пялился на дорогу и слушал радио, где обсуждали цены на бензин с интонацией людей, лично за них отвечающих. Мы проехали мост, потом развязку, и я успел прикинуть, что до дома осталось минут двадцать, когда Елена вдруг решила сменить маршрут.

— Простите. — сказала она водителю. — А можно нам не на Лени Голикова? Отвезите нас к заливу, пожалуйста. Туда, где новая набережная.

Водитель поворотником выразил свое отношение к просьбе, но повернул.

Набережная в месте под названием «Балтийская жемчужина», а в простонародье — Жемчужка, сочетала в себе следы недавнего благоустройства и стремление местных жителей вернуть все, как было. У части скамеек не хватало реек, и усидеть на них можно было, исключительно обладая разрядом по цирковой акробатике; вырванная из бетона урна сиротливо лежала на боку; качели с оборванной цепью походили на перекошенную челюсть. Подвязанные к оградкам молодые деревца еще держались, но вот стоявшую чуть дальше пластиковую горку уже расписали маркером в три слоя, и чьи-то попытки вернуть ей первозданный вид успехом не увенчались.

Все это явно построили не так давно, но оно уже несло на себе следы пристального человеческого внимания. Вещи здесь ломались заметно быстрее, чем успевали состариться. Вероятно, это тоже форма освоения территории. Одни метят ее запахом, другие — оторванной урной.

С воды дул ровный и отнюдь уже не теплый осенний ветер. Он принес с собой запах сырости, соли, водорослей и чего-то жестяного. Не сказать, что тошнотворно, но духи Алены Евгеньевны пахли определенно лучше.

Тяжелая, темно-серая, покрытая мелкой рябью вода настолько плавно сливалась с небом, что найти линию раздела не получалось, сколько ни присматривайся. Далеко справа темнел силуэт Лахта Центра, и над ним время от времени пролетали самолеты. Купальщиков, разумеется, никаких. А вот гуляющих хватало. Женщина с коляской, двое подростков с самокатами, старик с полным равнодушия спаниелем, еще кто-то.

Возле спуска к прибою на складном стуле сидел парень с гитарой. Перед ним лежал раскрытый чехол, а внутри мелочь и одинокая купюра, придавленная камнем от ветра. Играл он перебором. Что-то медленное, без слов. И получалось у него, надо признать, недурно. Пальцы плавно порхали по струнам, а между нитями мелодии он делал паузы длиннее, чем требовалось, будто прикидывая, что получилось.

Слушали его я, Елена и старушка на скамейке в нескольких шагах впереди. Остальным музыка служила лишь фоном, едва ли способным пробиться сквозь наушники.

Мы постояли у гитариста минут пять. Елена положила в чехол деньги, парень кивнул, не прерывая игры.

А потом я обнаружил, что стою у самой воды.

Как я туда попал, вспоминалось смутно. Между гитаристом и кромкой лежало метров сорок, и это расстояние я преодолел без какого-либо участия со своей стороны. Просто в какой-то момент под ногами оказался мокрый плотный песок, а вода накатывала и уходила в полуметре от моих кроссовок.

И мне нужно было оказаться еще ближе.

Именно нужно — в этом слове вся суть. Не любопытно, не приятно, не хотелось бы. Я не собирался купаться, не хотел ничего трогать и вообще не имел никаких планов относительно этой воды. Но. меня к ней тянуло. Ровно и настойчиво, как тянет к холодильнику поздно ночью. И объяснения у этого не было.

У меня.

— Психо, в чем дело?

[Зафиксировано устойчивое состояние. Продолжительность — четыре минуты двенадцать секунд. Интенсивность выше средней.]

— Название?

[Отсутствует.]

— В смысле отсутствует? Ты мне вожделение опознал за две секунды.

[Вожделение имеет ярлык в базе. Данное состояние не совпадает ни с одним из имеющихся. Требуется наименование. Предложишь вариант?]

Вариантов я не предложил. Я стоял и смотрел на горизонт, где вода переходила в небо, и не мог отвести взгляд, а Психо честно вел счет секундам состояния, у которого не было имени.

Потом я обернулся.

Елена замерла в двух шагах позади, засунув руки в карманы ветровки. Она не подошла к воде, а так и осталась там, где кончалась жесткая трава. И смотрела она не на залив. Она смотрела на меня. С тем сочетанием мимических маркеров, разобрать которые я не сумел. Брови сведены, но не сжаты и слегка опущены, губы приоткрыты, будто на середине неначатой фразы, а голова чуть склонена набок.

Грусть — вероятность 64%. — справился на этот раз Психо.

Заметив, что я обернулся, девушка немедленно перевела взгляд на воду.

— Ветрено. — бросила Елена. — Холодно уже совсем. Поехали домой?

Голос у нее дрогнул, и последнюю фразу она произнесла немного сипло.

Грусть — вероятность 71%.

Я прикинул в уме. Воскресенье, профуканный выходной, муж остался в институте до ночи с формальным извинением через плечо. Плюс позавчерашняя ссора, которую в этой семье решили замять без полноценного примирения. Плюс усталость, холодный ветер, полдня в коридорах, где пахнет хлоркой и высшей математикой. Итог сходился без остатка: женщина обиделась на своего мужа, а привезла к морю меня, поскольку я оказался единственным доступным человеком, с которым можно молча постоять на ветру.

Четко. Логично. Достоверно. Я даже уточнил у Психо процент по гипотезе и получил вежливое напоминание, что моя директория выводов помечена как ненадежная.

— Поехали. — согласился я.

Мы двинулись к дороге. Я обернулся лишь однажды, уже от забора стройки, и отметил про себя, что впервые в жизни мне куда-то захотелось вернуться. Не уйти откуда-то, а именно вернуться, что было для меня в новинку. С чего бы это?

[ Задание «Что случилось с Еленой?»: прогресс два процента.]

— Один процент за одно наблюдение. Щедро.

[ Наблюдение верное. Вывод неверный. Я начисляю за первое.]

В такси Елена всю дорогу смотрела в окно и не сказала ни слова.

Гитариста было слышно еще метров сто.