Обратный путь лежал через двор. Мимо чахлых кустов с не успевшими опасть листьями, мимо гуляющих в свой законный выходной людей и мимо детской площадки с огороженной деревянными бортиками песочницей.

В песочнице сидел мальчик.

Тот самый.

Вихрастый, года три, в куртке с капюшоном, из-под которого торчали уши. Он увлеченно шкрябал землю совком, а потом набрал полные ладони песка и подбросил вверх.

Песок вспыхнул.

Золотистое пламя развернулось вокруг ребенка мягким шаром, и мириады оранжево-желтых искр закружились в нем, словно пыль в солнечном луче. Только ярче и с явным нарушением всех известных мне законов физики.

Мальчик хохотал и хлопал в ладоши. Пламя послушно колыхалось в такт его движениям.

Мои десятиклассники прошли мимо, не повернув головы. Для них в песочнице просто играл ребенок. На что там смотреть? У некоторых наверняка имелись младшие братья и сестры, которые занимаются чем-то подобным с утра до вечера. Да и сами они, если честно, не так давно ковырялись в песке, строя замки, форты, крепости и другие недолговечные сооружения. Возможно даже прямо на этих летних каникулах.

Я, как обычно, оказался единственным зрителем сего пиротехнического шоу от мира магии.

Хотя нет. Не единственным.

На скамейке у песочницы сидел мужчина. В прошлый раз мальчика «тушила» мама, теперь же вахту нес отец. В степени родства сомневаться не приходилось — слишком одинаково у них торчали уши. Правда на этом сходство и заканчивалось. На вид около сорока, плотный, широкоплечий, с короткой черной бородой, подстриженной так аккуратно, будто ее выравнивали по трафарету.

Густые брови, крупный нос с горбинкой, кожа глубокого смуглого оттенка — по совокупности признаков я предположил бы корни кавказские, турецкие или примерно из той же широкой географической полосы. Сидел он неподвижно, сложив на коленях тяжелые кисти, и следил за сыном с сосредоточенностью сапера, наблюдающего за учеником. А при каждой вспышке он коротко поводил ладонью, и пламя вокруг мальчика приседало, будто убавленная конфорка.

Внезапно мужчина почувствовал мой взгляд и повернулся.

На долю секунды — меньше, чем занимает моргание, — его облик поплыл. Смуглая кожа потемнела до угольной черноты, и по ней, как по прогоревшему полену, зазмеились тонкие прожилки тлеющего багрового света. Борода на этот миг сделалась языком темного дыма, сохранившим форму бороды. Глаза вспыхнули изнутри ровным оранжевым светом, похожим на смотровые окошки двух разожженных печей. Воздух же вокруг него дрогнул и потек, примерно как это случается летом над раскаленным асфальтом.

Или в пустыне…

Мгновение прошло, и все погасло, а на скамейке снова сидел смуглый мужчина с аккуратной бородой.

Ифрит. Вне всяких сомнений.

Я мысленно сверился с четверговым конспектом: духи огня, древние, гордые, в фольклоре — злобные исполины и строители дворцов. Про то, что они водят детей в песочницу, интернет умалчивал.

Мужчина поднялся со скамейки. Ростом он мне уступал, но зато телосложением сошел бы за былинного богатыря, сбежавшего из картины Васнецова и приехавшего зачем-то из Москвы в Питер. С поправкой на национальность, естественно.

Его глаза подвергли меня тщательному исследованию, в процессе которого некоторые мышцы лица пришли в движение. В частности, медленно поползли вверх брови, потянув за собой уголки губ. Но не сильно. Так — слегка.

Удивление — вероятность 46%. Узнавание — вероятность 62%.

— Узнавание? Ты там ничего не путаешь? Шарики за ролики не заехали? Я его впервые вижу.

[ У меня нет ни шариков, ни роликов. Мимика и положение тела объекта наблюдения более или менее однозначны.]

— Ты поэтому такие высокие числа выдал?

[ После повышения уровня и зафиксированной эмоции мои возможности выросли. Точность анализа тоже повысилась. Развивайся дальше, и когда-нибудь мы достигнем стопроцентного результата.]

— То есть ошибки с узнаванием нет?

[ Вероятность ошибки распознания узнавания — 38%.]

— Ты сейчас из сотни шестьдесят два вычел?

[ Именно.]

— Спасибо. Сам бы я не смог.

[ Обращайся.]

Итак, ифрит меня узнал. Что довольно странно, поскольку я его — нет. Такие лица не забываются, а моя память при всех ее дырах на свежие воспоминания не жаловалась. Неужели какой-то знакомый из прежней жизни?

Мужчина наклонился к мальчику, сказал ему что-то на ухо и особым образом пригладил волосы сына. Мальчик кивнул и вернулся к игре. Бородач же неторопливо направился ко мне. Походка у него была основательная. Как у носорога, загоняющего надоедливую мышь.

— Гусев. — окликнул я парня, не отводя взгляда от приближающегося ифрита. — Возьми мои грабли. Донеси до школы. Я позже подойду.

— А чего сразу я…

— Потому что киборгов не существует, а зачет по ОБЖ — да.

Гусев философски вздохнул, принял инструмент и потрусил догонять своих. Класс уходил к школе, галдя о фотоотчете. На нас с мужчиной никто не оглянулся.

Ифрит остановился в паре шагов. Вблизи от него ощутимо тянуло теплом. Сухим. Ровным. Как от нагретого за день камня, лежащего на обочине в пыли. Несколько секунд он рассматривал меня в упор, без всякого смущения, словно перед ним стоял не человек, а афиша с анонсом цирковых выступлений.

— Это был ты. — наконец вымолвил он. Голос у ифрита оказался низкий, с легким рокотом на согласных, будто где-то между селезенкой и диафрагмой ворочались угли. — На пожаре. Ты стоял в толпе и смотрел, как я выношу человека. И ты видел меня. Не костюм. Меня. Я почувствовал взгляд, но было не до того. А потом инспекторы опрашивали зевак, и ты не сказал им ни слова.

— Не сказал. — подтвердил я.

Отпираться не имело смысла: он констатировал, а не спрашивал. К тому же прямо сейчас пожарный стоял передо мной без всякого пожарного снаряжения, и картинка складывалась сама собой. Совпадал и рост, и ширина плеч, и манера двигаться. Я не узнал его по одной простой причине. В тот раз его тушка была упакована в теплоизоляционный комплект, каску и маску с забралом. Опознавать людей по внешности я умею. По отсутствию внешности — пока нет.

— Заррааш. — представился мужчина и приложил ладонь к груди коротким и явно очень старым жестом. — На языке огня это значит «усмиряющий пламя». Родители посмотрели на меня в колыбели и не ошиблись. — он покосился через плечо на песочницу, где его сын как раз устроил очередной золотистый залп. — По документам — Зарман Шейтович Квартцт.

— Роман Дмитриевич Подберезный. — представился я в ответ. — По документам и по жизни. А ваше прикрытие, замечу, недалеко от оригинала ушло. Заррааш, Зарман. Тот, кто вам его выдавал, определенно не перетрудился.

В угольных глазах — сейчас обычных, карих, но я уже видел их истинную суть, — что-то дрогнуло, а следом слегка шевельнулась борода. Полагаю, под ней притаилась готовая к превращению в оскал улыбка.

— Скажи это отделу легализации. Они предложили на выбор три варианта. Остальные два были еще хуже.

— Хуже, чем Квартцт?

— Например, «Пламенев». — скривился ифрит. — Во имя песчаных бурь, какая пошлость! Я решил, что тонкость — не их сильная сторона, и взял то, что смешнее всего будет звучать в очереди за кофе.

Он замолчал, глядя на меня снизу вверх — хотя почему-то казалось, будто передо мной возвышается скала. Или, точнее, вулкан. Причем отнюдь не спящий.

— Я боялся, что никогда тебя больше не увижу и не смогу сказать нужных слов. Ненавижу ходить в должниках. — Заррааш выдержал паузу. — Спасибо. — он произнес это без помпы и торжественности, будто просто подсказал который час, но тепло от него на секунду ощутимо усилилось. — Тогда, в пожаре, я вынес мальчишку к окну и понял, что дальше не справлюсь. По законам природы он должен был уже умереть. Раза три. Но у меня у самого сын, и… В общем, я укутал его, как сумел, и бросил вниз. В толпу. Не знаю, сколько там было всего, но ни один не двинулся. Ни один, кроме тебя.

— Двадцать килограммов со второго этажа. — припомнил я. — Затылок до сих пор саднит.

— Ребенок жив и здоров — это главное. А затылок заживет. — ифрит чуть наклонил голову. — И за молчание отдельная благодарность. Инспекторы ДРС опросили всех, кто мог что-то видеть. Одно твое слово, и мою семью ждал бы протокол, разбирательство и вопросы о превышении квоты. Шхалах! Ты не представляешь, чем это грозит. Вернее… — он окинул меня оценивающим взглядом. — Представляешь, конечно. Ты же сам в системе.

Разубеждать его я не стал. Во-первых, разубеждение потребовало бы объяснений, которых у меня не было. А во-вторых, человек, считающий тебя своим, рассказывает больше, чем человек, считающий тебя фиг пойми кем и сбоку бантик. Это правило я вывел еще в Нарцесе, и оно пока ни разу меня не подвело. Сработало и теперь.

— Система… — повторил я, изобразив задумчивость. — И как вам в ней?

Заррааш бросил взгляд в сторону детской площадки. Его сын как раз возвел из песка нечто среднее между крепостью и слоновьей кучей, и вокруг постройки степенно кружились редкие алые искры. Так, вполнакала. В ждущем режиме.

— Как в любой системе. — ифрит пожал тяжелыми плечами. — Регистрация, лицензия, квоты на проявление магии. Переаттестация раз в пять лет, будто за это время я разучился чувствовать огонь. Пламя — моя жизнь! Нравится ли мне такой подход? Нет, не нравится. Мой прадед плавил скалы и принимал подношения от султанов, а я заполняю форму семнадцать-бэ, если пара искр вылетели за дозволенный периметр. — он резко цыкнул. — Есть те, кто от такого уходит в подполье. Воюют с регламентом, живут по подвалам. Гордые. — Зарман покачал головой. — У меня жена и сын. Сыну нужны секция, садик и прививки, а не подвал и гордость. Зато по квоте я имею право быть собой каждый рабочий день. Огонь, который я усмиряю, — настоящий. Люди, которых я спасаю, — живые. В принципе, не так и плохо.

— Форма семнадцать-бэ. — повторил я, запоминая. — За огненный шар в горящей квартире тоже пришлось заполнять?

— Целых четыре! — в печах-глазах мелькнуло что-то, подозрительно похожее на взрыв. — И объяснительную. Забвением грозили. Шкаф, видишь ли, не проходил по категории «угроза, требующая немедленной реакции с использованием боевой магии». Пока не начал падать. Но кого там волнуют подобные нюансы? Бюрократия и не такие казусы пережует, не подавится.

— А зеваки? Пожар снимало человек пять. Я видел телефоны. Ваша магия должна была разойтись по сети в тот же вечер.

— Должна была. — Заррааш кивнул с одобрением, будто я правильно решил задачу у доски. — Да не разошлась. Сам знаешь, как это делается. Специальные люди выехали в течение часа, прошлись по устройствам, подпортили файлы. Благо снимавших оказалось всего ничего. Да и какое видео с рук на таком расстоянии? Смазанное пятно, засветка, «камера глючит». Пара роликов все же утекла, но там уже поработали комментаторы отдела. «Отблеск», «монтаж», «нейросеть дорисовала». Нейросети нынче — удобный козел отпущения. На них можно что угодно списать. Если без фанатизма.

[ Категорически согласен. Нейросеть — лучшее изобретение человечества.]

— Тебя никто не спрашивал.

Что ж. Теперь понятно, что случилось с видео, на котором я ловил ребенка. Это не у оператора кривые руки, а прямые руки у работников ДРС, экстренно заминавших потенциальный скандал. Мол, ничего не видно, обсуждать нечего, смотрите дальше своих котиков.

— А телевидение? — спросил я вслух. — Репортаж ведь выходил.

— Телевизионщики припозднились, за что им большое ифритское спасибо. Приехали к разбору завалов и сняли то, что положено: обычные люди в обычных костюмах делают обычную героическую работу. Репортаж вышел отличный. Все молодцы, никто не пострадал, причина установлена. — он усмехнулся в дымную бороду. — Самокат. Электрический. Хозяин поставил аккумулятор заряжаться в прихожей и ушел спать. Дешевая ячейка вздулась — дальше сам понимаешь. Скучнее моего огненного шара, зато чистая правда. Пламени, чтобы вспыхнуть, магия не нужна. Ему вообще мало что нужно. В этом его прелесть.

Последнюю фразу Заррааш произнес с интонацией, с какой хорошие тренеры говорят о любимых учениках, тем не менее способных затмить их самих.

Я мысленно подвел баланс. За десять минут я узнал о ДРС больше, чем за все предыдущее время. Квоты, переаттестация, отдел зачистки, отдел интернет-холиваров. Бор отвечал мне ворчанием, Психо — отрицанием самого предмета обсуждения. А тут стоило постоять рядом с ифритом, уверенным, что я свой, — и система разложилась чуть ли не по полочкам.

Я хотел уже осторожно выведать еще что-нибудь полезное, как тут меня посетила куда более насущная мысль.

Передо мной стоял пожарный.

А у меня с недавних пор висело задание ровнехонько по его профилю.

— Зарман Шейтович. — обратился к нему я. — Раз уж вы упомянули долг, у меня есть проблема пожарного характера. Вернее, противопожарного. Лестничный тамбур в моей парадной под самый потолок завален хламом. Велосипеды, лыжи, автомобильные покрышки и прочий хлам. Советский холодильник, который, полагаю, помнит Олимпиаду. И отнюдь не четырнадцатого года. Жильцы на просьбы не реагируют. Можно с этим что-нибудь сделать?

Ифрит выслушал меня с растущим, согласно показаниям Психо, недоумением. Его брови поднимались все выше и на холодильнике достигли максимальной отметки.

— Ты поймал ребенка, которого я бросил из окна. — медленно проговорил он. — Молчал перед инспекторами. И теперь, имея возможность просить ифрита о чем угодно, просишь… разобрать тамбур?

— Там нарушение пожарной безопасности. — пояснил я. — А вы пожарный. Логика прямая.

Заррааш посмотрел на меня долгим взглядом. Потом в груди у него зародился звук. Низкий, раскатистый, с потрескиванием, как в разгорающемся горне. Звук окреп, поднялся выше и оказался смехом. Не менее раскатистым и трескучим.

— Прямая. — согласился он, отсмеявшись. — Прямее не бывает. Слушай, это не мой профиль — я туши́ла, а не жилинспекция. Но долг есть долг, а такой долг — святой. Загляну на неделе. Покрышки, говоришь, и холодильник?

— И лыжи. Три пары. Одна детская.

— Разберемся и с лыжами. — Заррааш вдруг посерьезнел и протянул мне руку. Ладонь оказалась сухой и горячей. Градусов сорок, не меньше. — Обращайся, Роман Дмитриевич. Ты, считай, мне жизнь спас. Такой долг так просто не закрыть. А мы, старые семьи, долги помним дольше, чем ДРС хранит свои писюльки. Протоколы, в смысле.

[ Зафиксирован прогресс задания «Решить проблему с захламленной лестничной площадкой»: достигнута договоренность с профильным специалистом. Награда — по факту исполнения.]

— Профильным специалистом. Ты сейчас про ифрита?

[ Я сейчас про гражданина Квартцта З. Ш., сотрудника пожарной охраны. Профильнее некуда.]

— Ну да, ну да. Не забудь: все, что связано с ДРС и с магией, — в закрытую директорию.

[ Помню. Все сделано.]

Мы попрощались. Заррааш вернулся на скамейку к сыну, а я двинулся к школе — сдавать себя в качестве сопровождения к граблям, которые уже наверняка дошли без меня.

Грабли — дошли. Сдаваться — нет.

Каптерка Бора встретила меня закрытой дверью, амбарным замком и запиской, пришпиленной ржавой кнопкой: «Инвентарь принял. Ушол.». Орфография авторская. Варя, как выяснилось, сдала все в срок, под роспись и по счету, за что получила от лешего неслыханную похвалу: «Порядок». Мой же вопрос про тест, магию и все остальное снова остался без ответа. Уже второй раз за день.

Ну и ладно.

Я постоял у запертой каптерки, глядя, как прогорает субботний день и как десятиклассники, галдя, расползаются по домам с фотоотчетом на сорок кадров.

Бор никуда не денется. Мы теперь, как-никак, работаем в одной школе. У меня же теперь есть время, есть список вопросов и есть должник с температурой ладони в сорок градусов. Для человека, который месяц назад не имел даже собственного имени, — неплохая динамика. Корсакову бы понравилось.

[ Итоги субботника внесены в журнал. Примечание: за сегодняшнюю дату зафиксировано рекордное количество наблюдений объектов, не существующих в природе. Рекомендация: проверить зрение. Могу записать тебя к офтальмологу на завтра. Все равно едем в институт.]

— Психо.

[ Да?]

— Запиши лучше себя.

[ У меня нет глаз. Я смотрю твоими.]

— Вот именно.