Итак. Моя исходная версия — «замужняя дама средних лет компенсирует семейную неудовлетворенность, приставая к молодым учителям» — отправлялась на свалку целиком и без права на апелляцию.
Реальность рисовала совсем иную картину.
Свободная женщина с необузданным ураганным темпераментом и как минимум двумя любовниками получает недвусмысленный отказ от третьего, случайно подвернувшегося кандидата. То есть мое «нет», сказанное в тренерской, она восприняла вовсе не как «сорвавшуюся из-за нелепых обстоятельств попытку», а как чистое, ничем не смягченное отторжение. Возможно даже отбраковывание.
И это при полной свободе воли и несомненном отсутствии смягчающих обстоятельств вроде тоскливого брака у объекта интересе. То есть меня. Ведь у нее была масса возможностей изучить все мои документы, включая семейное положение.
Я не мнил себя профессором конфликтологии, но даже мне становилось понятно, что новая картинка существенно ухудшала статус сложившейся ситуации. Потому что отвергнутый человек с уязвленным самолюбием опаснее индивида, которому просто помешали развлечься и заполучить новую игрушку. Тут уже можно ожидать не только бюрократических препон, но и вполне себе цианида в чашке чая.
Леденцы в секретариате определенно больше не беру.
Утешала в сей невеселой арифметике только одна мысль. Зато утешала основательно. Некто со столь насыщенным расписанием личной жизни — четверги в гостинице и кофейные посиделки в промежутках — объективно располагает куда меньшим запасом свободного времени на планирование и осуществление мести какому-то там затрапезному физруку. Плотный график — мой невольный, но верный союзник.
Однако главный вывод из всей этой истории касался вовсе не Анжелы Владленовны.
Главный вывод касался меня.
Я построил целую стратегию, вывел модель поведения, оценил риски и составил прогноз — и все это на фундаменте, которого на самом деле не существовало. Я принял собственный домысел за установленный факт и ни разу, ни на секунду не усомнился, потому что был уверен в своем умении читать людей. Интерпретация без проверки — это не данные. Это мусор. Опасный именно тем, что сведен в красивую таблицу и записан аккуратным, уверенным почерком и оттого неотличим на вид от настоящих сведений.
[ Предложение к рассмотрению: пометить директорию «Выводы о людях» как источник с пониженной достоверностью.]
— Целиком всю директорию?
[ По результатам инвентаризации за истекшую неделю — да, целиком. Основание имеется.]
— Вообще-то эти выводы мы с тобой делали вместе. Ты фиксировал.
[ Я фиксировал наблюдаемые факты: мышцы, позы, проценты. Достраивал из них сюжеты про несчастные браки исключительно ты. Разделение ответственности предлагаю зафиксировать отдельным пунктом.]
Продолжить эту в высшей степени содержательную дискуссию о распределении вины между мной и моей же нейросетью нам не дали. С нашего участка донеслись возмущенные крики.
— Роман Дмитри-и-ич! — Костя Орлов стоял, картинно опершись на грабли, и всей своей позой выражал протест профсоюзного масштаба. — А чего это получается? Мы, значит, тут пашем как проклятые, а классное руководство с географией любезничает в сторонке? Это как называется вообще? Это не по-нашему! Не по-пролетарски!
— Слово «пролетарски» выучил. — негромко, себе под нос, отметил я. — Прогресс. Школа точно не зря работает.
— Иди уже к своим декабристам. — усмехнулась Алена и подхватила с земли мешок. — А то и правда устроят итальянскую забастовку прямо на глазах у Галины Сергеевны. Вот смеху-то будет. Особенно после прикола с классным руководством.
— С ним-то что не так?
— А ты не знаешь?
— Знаю, что должен подписывать талоны на питание и прибегать на субботник по первому зову.
Девушка хохотнула.
— Там еще много чего. — «обрадовала» меня она. — Но главное, что никакого классного руководства тебе давать не должны были. Я сама об этом узнала только после того, как сказала тебе. Галина Сергеевна, наверное, так подшутить хотела. Что-то вроде посвящения новичка.
— Она умеет шутить?
— Справедливо. Ну, значит, не пошутить. Другое что-то. А ты взял да подписал бумаги в секретариате и официально стал класруком! Вот она теперь и злится. Хохма вышла из-под контроля!
— Ты-то когда узнать успела?
— Я же говорила — женский коллектив. — бросила Алена, убегая.
Я же подумал, что Галина Сергеевна взъелась на меня еще до прокола с классным руководством. И как будто даже вообще до моего появления в школе. Если такое возможно.
Но пока что мне требовалось вернуться к десятиклассникам, если я не хотел, чтобы они и правда подняли бунт и произвели выстрел из какого-нибудь удачно подвернувшегося под руку крейсера. Нынешнее правительство такого точно не оценит.
Возле крайнего мешка меня встретил Костя Орлов. Он опирался на грабли с таким видом, будто держал не садовый инструмент, а знамя полка, и уверенно затирал что-то про эксплуатацию детского труда и необходимость бороться. Кажется, я успел вовремя.
Бросив взгляд вниз, я обратил внимание на Костину обувь. На нем были все те же невзрачные кеды, распоротые по внешнему шву на нашем баскетбольном матче, когда он весом всех своих семнадцати лет тормозил у трехочковой линии. Только теперь шов оказался стянут суровой черной ниткой в четыре ряда. Стежки шли неровно, вразнобой, от мелких и частых у носка до широких и торопливых ближе к пятке, будто чинившему надоело на середине работы. А поверх нитки кто-то положил еще и клей, пожелтевший и застывший неаккуратным наплывом.
Лоска эта операция обуви определенно не добавила. Кеды уже давно надрывно хрипели «Добей меня», но заменять их, похоже, никто не собирался.
Костя проследил за моим взглядом и замолчал на полуслове. Затем переступил с ноги на ногу, задвинув отремонтированную кеду назад, ссутулился сильнее обычного, а подбородок при этом задрал выше. Получилась знатная загогулина.
Смущение — вероятность 78%. Ожидание насмешки — вероятность 66%. Готовность к обороне — вероятность 73%.
— Чего? — коротко спросил Костя, нахмурившись.
Отвечать я не стал. Вместо этого вспомнил вычитанное недавно правило не задерживать взгляд на личных вещах ученика дольше двух секунд. Правило показалось мне тогда бессмысленным и глупым, вроде запрета ставить локти на стол. Но я все равно отвел глаза и принялся считать мешки, учет которых Варя вполне успешно вела и без меня.
Вывод напрашивался очевидный: парень боится, что учитель отправит его домой переобуваться и лишит законной субботней каторги. Опасение беспочвенное. В моей системе ценностей кеды, пережившие ремонт, стоили дороже новых — по ним хотя бы видно, что человек не сдается при первой же неисправности.
-1 к Эмпатии. Старайся лучше.
Очевидный вывод оказался не таким уж очевидным. Ну да не впервой. Переживем как-нибудь. А пока за дело — школьный двор сам себя не подметет.
Территорию мы добили за какие-нибудь минут сорок. Газоны очистились и приобрели ухоженный, практически парадный вид, дорожки выметены до последнего листочка, а восемь тугих мусорных мешков выстроились у забора ровной, как по линейке, шеренгой. За ровностью проследила лично Варя, обошедшая строй с придирчивостью старшины на плацу.
Можно было со спокойной совестью сдавать инвентарь, получать заслуженную устную благодарность и расходиться по домам наслаждаться остатком субботы.
Можно было.
Но у меня оставалось на этом дворе одно незакрытое дело. С одним конкретным дворником.
Дворник нынче определенно встал не с той ноги и пребывал в двух агрегатных состояниях: «занят» и «потом» — перетекая из одного в другое и обратно. Пробиться сквозь оба лобовой атакой не представлялось возможным — я уже пробовал. Оставался обходной маневр, старый как мир: если не можешь добиться разговора, добейся расположения. А расположение лешего, насколько я понимал его систему ценностей, измерялось не словами и даже не подношениями на пеньке. Оно измерялось квадратными метрами ухоженной земли.
И подходящая площадь у меня на примете как раз имелась.
— Так, народ. — обратился я к десятиклассникам, когда последний мешок занял место в шеренге. — Внимание. Внеплановая операция.
Восемь лиц повернулись ко мне с одинаковым выражением. Я не смог его распознать, но это за меня сделал Психо.
[ Настороженность. Предчувствие беды. Вероятности от шестидесяти девяти до восьмидесяти двух процентов.]
— Как если бы им сообщили, что рабочий день продлевается?
[ Как если бы человек, жонглирующий их судьбами, сказал «Упс!».]
— Я не говорил «Упс».
[ А следовало бы.]
— Вон за тем домом напротив есть газон. — продолжил я, глядя на растущие проценты. — Позавчера, когда тушили пожар, о котором вы все, несомненно, слышали, по нему проехались пожарные машины. Причем проехались основательно. Колеи, грязь, каша из травы и земли. Газон не наш. Не школьный. И вообще, строго говоря, ничей. Предлагаю привести его в порядок.
Выражение лиц изменилось. Наверное, так могли бы смотреть на человека, добровольно попросившего добавку в школьной столовой. Ну или на кого-то, кого подозревают в серьезном психическом расстройстве. И тут они даже оказались весьма близки к истине.
— Так это же не наша территория. — озвучил общее мнение Савельев. Веснушчатый парень с щербинкой между передними зубами.
— Не наша. — согласился я.
— И даже вообще не школьная.
— И даже вообще не школьная.
— Тогда… — Савельев честно поискал цензурные слова. — Зачем?
— Три причины. — спокойно принялся объяснять я, загибая пальцы. — Первая. Работы там на полчасика, а легенда о десятом классе, который после пожара единственный во всем районе привел двор в порядок, будет жить годами. Легенды — валюта тверже оценок, и при правильном использовании монетизируется по весьма выгодному курсу. Причина вторая. — я загнул второй палец. — Фотоотчет с места событий соберет больше лайков, чем любой из вас видел за последний месяц. Проверено законами жанра: копоть на стене фотогеничнее любых котиков. И причина третья. — третий палец. — По моим данным, у некоторых из присутствующих до сих пор не закрыт зачет по ОБЖ за прошлый год. У этих личностей прямо сейчас появляется уникальная возможность обсудить свое будущее с классным руководителем в неформальной обстановке. Подсказка: с граблями в руках такие разговоры проходят на удивление конструктивно.
Тишина продлилась секунды четыре. Я видел, как в восьми головах со скрипом проворачиваются жернова, взвешивая лень против лайков и субботний отдых против зачета. Выбор непростой. Но я рассчитывал, что они уже достаточно взрослые, чтобы посчитать на пару ходов вперед, а не просто побежать смотреть мультики.
— А фотки кто делает? — деловито спросила одна из Кать, и я понял, что операция утверждена.
Через пять минут мы уже шагали за соседний дом. Девять человек, вооруженных нехитрым инвентарем, который Варя так и не успела сдать. Идти было всего ничего, меньше ста метров через полянку и площадку, но и этой дистанции отряду хватило, чтобы разделиться на устойчивые фракции.
Первая фракция, во главе с Антоном, шла и бухтела, что всем им промыли мозги и что так, между прочим, и вербуют в секты. Вторая, женская, уже репетировала ракурсы для фотоотчета и спорила, считается ли копоть фильтром. Третья фракция состояла из одного Савельева: он молча взял два лишних мешка, никак свою позицию не озвучил и тем самым выразил ее яснее всех остальных, вместе взятых.
След от пожара бросался виднелся издалека. Над окнами второго этажа вверх по стене полз широкий черный язык копоти. Растянутый и размытый по краям, будто дом пытался подвести глаза в стиле смоки айс, но вдруг услышал Tokio Hotel, расплакался и все испортил.
Окна самой квартиры чернели пустыми проемами без стекол, частично прикрытыми свежей фанерой.
Газон же под ними и с другой стороны тротуара выглядел еще более удручающим. Глубокие колеи от колес, схваченные подсохшей коркой, вывороченные пласты дерна, втоптанная в грязь трава и обрывки полосатой сигнальной ленты, повисшие на кустах, как серпантин после праздника. Праздника, на котором никто не смеялся.
Мы разобрали инструмент и принялись за дело. И тут выяснилось, что у каждого из моих десятиклассников имеется собственная, тщательно обдуманная и ни на чью не похожая версия произошедшего в четверг пожара.
— Баллон рванул, точно говорю. Газовый. — со знанием дела сообщил Савельев, выравнивая колею. — Мне брат рассказывал. Он слышал.
— Какой баллон, гений? — немедленно отозвался Орлов. — Этот дом газифицированный. Люди и так за газ платят. Зачем им баллон? Там мужик самогонный аппарат держал! Варил ночью и уснул. Аппарат перегрелся — и все, привет.
— А я слышала, там лаборатория была. Как в сериале. — вторая из Кать понизила голос и обвела остальных многозначительным взглядом. — Ну, такая… ла-бо-ра-то-ри-я.
По слогам это слово прозвучало так, что уточнений уже не требовалось. Любой, даже не смотревший нужный сериал, сам представил наиболее ужасный ужас, какой только способен породить его мозг.
— Сам он поджег. — отрезала Смирнова. Крепко сложенная, но не толстая девушка с короткой стрижкой. — Ради страховки. Моя мама говорит, сейчас многие так делают. Застраховал — спалил — получил деньги — отремонтировал. Схема.
— Да что вы понимаете! — Гусев бросил грабли и вышел в центр, привлекая расползающееся внимание аудитории. — Вот вы смеетесь, а мне человек рассказывал. Серьезный! Когда тушили — один пожарный без маски в самый огонь зашел. Вообще без ничего, прикиньте! Без баллона, без каски. Зашел в квартиру, где все полыхает, спас ребенка и вышел. И ему хоть бы что. Мужики с третьего этажа своими глазами видели. Из окна. Киборг, отвечаю. Испытания проводят.
— Гусев, ты и в Аляску веришь.
— Аляска — это другое!
Я греб листву, выравнивал дерн и слушал. Правда в этом хоре присутствовала — уж я-то знал ее лучше многих присутствующих, включая мужиков с третьего этажа, — но плавала она в таком количестве абсурдных домыслов, что выловить ее постороннему человеку не представлялось никакой возможности. Более того: версия Гусева, наиболее близкая к истине из всех прозвучавших, единогласно считалась в коллективе самой бредовой.
В четверг днем у горящего дома стояло четыре десятка свидетелей и существовала одна история. К субботе не осталось ни одного свидетеля, и расплодилось с десяток версий. Механизм занятный и, похоже, давным-давно отработанный: реальность, предоставленная сама себе, зарастает фольклором быстрее, чем газон — палой листвой.
Я припомнил посещенные накануне сайты — косматых старичков, водящих грибников кругами, банников с их вениками — и подумал, что с сущностями человечество проделало ровно ту же операцию, что и мой десятый класс с пожаром. Взяло правду, которую неудобно и страшно хранить в исходном виде, и пересказывало ее друг другу столько раз, что она превратилась в сказку. Безопасную и неузнаваемую.
Только у человечества это заняло не пару дней, а тысячи лет.
Что ж. С опытом приходит скорость.
Или здесь к процессу приложили руку агенты ДРС, выводившие из-под удара коллегу-ифрита? Сложно представить, как поведет себя широкая общественность, узнай она, что по улицам ходят лешие, мороженое продает юки-онна, а часть населения владеет магией.
Газон мы привели в порядок быстрее, чем я рассчитывал: колеи заровняли, дерн уложили на место и притоптали, мусор и обрывки ленты собрали в мешки, а мятой траве граблями придали вид если не цветущий, то по крайней мере не такой унылый, как прежде.
Катя-первая отсняла фотоотчет со всех мыслимых ракурсов, включая художественный кадр «Антон и три мешка на фоне копоти», который, по ее авторитетному заявлению, должен был порвать классный чат. После чего отряд, гордый собой и заметно повеселевший, двинулся назад к школе — сдавать инвентарь и получать заслуженную свободу.