Слова слетели у меня с губ ровно и буднично, но эффект произвели такой, будто я пудовую гирю на дно цистерны грохнул. В радиусе метров пятнадцати вокруг нас установилась тишина, поглотившая и разговоры детей, и щебет птиц, и доносившиеся из мобил мелодии. И это даже без свистка. Вот бы на уроках так же!

Галина Сергеевна повернулась ко мне.

Движение получилось медленным и механическим, словно у орудийной башни, наводящейся на новую цель. Губы женщины сжались и побледнели по краям, между бровями пролегла борозда вертикальной складки, в которую можно было посадить морковь, а пальцы, державшие список, стиснули бумагу так, что верхний лист пошел волной и хрустнул.

Завуч молчала секунды три, а это, поверьте мне, в такой ситуации о-очень долго.

О чем она думала в эти три секунды, я, по свежим следам недавнего открытия о собственных дедуктивных способностях, гадать поостерегся. Возможно, прикидывала, куда бы меня определить в следующий раз. А может, вспоминала, вернула ли в шкаф любимую плетку с наручниками. Данных не хватало, а достраивать их без явной на то необходимости я не хотел. Вдруг плетка все же не любимая, а запасная?

— Как классный руководитель, — добавил я в эту тишину ровно и вежливо, — я несу ответственность за распределение нагрузки в своем классе. Территория перед школой — наша. Листья, газоны, дорожки, площадка у крыльца. Справимся.

— Как классный руководитель. — сквозь зубы процедила Галина Сергеевна.

— Как классный руководитель. — невозмутимо повторил я.

— Ра-зу-ме-ет-ся, Роман Дмитриевич. — произнесла завуч, разделяя слово на слоги, и каждый по отдельности острыми ножами метнула прямо в меня. Голосом же ее при некоторой сноровке можно было бы замораживать рыбу прямо в проруби. До отлова и транспортировки в магазин. Настоящая Снежная Королева. — Пришкольная территория ваша.

И отвернулась, перейдя к седьмым классам так, словно меня и моего десятого на этом дворе никогда не существовало.

За моей спиной кто-то из учеников шумно выдохнул. Отчетливый шепот произнес «красава!». Еще одна — по голосу девушка — призналась, что уже мысленно прощалась и с субботой, и с обонянием. А Антон, тот самый, который два дня назад смотрел на меня как на назначенное сверху недоразумение, хлопнул Костю по плечу с такой силой, что бедный парень налетел на стоявшую рядом Варю и чуть не организовал эффект домино.

Восемь пар глаз уставились на меня. Выражение в них я классифицировать затруднялся — оно не подходило ни под одну из знакомых мне категорий и на любопытство не смахивало. Так что на всякий случай, за неимением лучшего, я занес его в графу «рыбка смотрит на червячка». Что она означает? Да шут его ведает. Но они меня будто выбрали. Как большую желтую электрическую мышь с хвостом-молнией.

+2 к Социальному взаимодействию.

[ Зафиксировано событие: «Коллективная благодарность класса, обращенная к классному руководителю». Внесено в накопитель задания «Сделать десятый класс самым сплоченным».]

— А в процентах это сколько?

[ В процентах пока рано. Сплоченность — не туалет, за одну субботу не отмоешь. Копи.]

— Я должен отмыть сплоченность?

[ Не притворяйся тупнем. Я вижу, что ты все понял.]

— Бе-бе-бе.

Инвентарь в этой школе выдавал Бор, и делал это так, будто отрывал совки и лопаты от сердца. Дворник восседал на перевернутом деревянном ящике у дверей своей каптерки, окруженный метлами, граблями и свернутыми мешками, как восточный владыка данью, и распределял все это добро по одному ему ведомому принципу. Принцип, насколько я сумел уловить из наблюдения за очередью передо мной, сводился к формуле: лучшее не достанется никому, а кто будет спорить, тот и худшего не получит.

— Добрый день, Борис Миронович. — поздоровался я, подведя поближе свой выводок гусят. — Десятый класс. Восемь человек. Пришкольная территория.

— Территория. — проворчал леший и обвел моих подопечных долгим взглядом прораба, которому вместо обещанной бригады спецов прислали штрафную роту сорванцов. Морщины на его лице пришли при этом в движение и сложились в новый, еще более скептический узор. — Ну-ну. Значит так, слушайте сюда, молодежь. И запоминайте. Потому что повторять я не намерен. Листья гребем по газону, а не газон скребем вместе с листьями — разница ясна? Дерн не драть! Мешки завязывать, а не бросать раскрытыми, чтоб ветер потом по всему двору не таскал. Набивать до половины: кто насыплет с горкой и порвет — тот сам и понесет на помойку. Лично. В руках. Кучи не поджигать ни под каким видом. Вон те, под старыми кленами, — он ткнул черенком в дальний угол, — не трогать вообще. Совсем. Там… мульча. И к компостному коробу чтоб никто у меня не подходил! Грабли выдаю под роспись. Восемь штук. Сдать до двух часов лично мне в руки. Пересчитаю. Все ясно?

— Почти. — отозвался я. — Что такое компостный короб?

— Что короб, то и компостный. Чего непонятного?

— Буду иметь в виду. — сказал я и, пока класс разбирал инструмент под бдительным присмотром Вари, придвинулся поближе и понизил голос. — Бор. У меня к вам разговор. Про тот тест, помните, с пуговицей? Который показал, что я… — я огляделся. — Мне нужно кое-что уточнить. Потому что буквально вчера…

— Занят. — отрезал леший, не дав мне договорить. — Не видишь — у меня полста единиц инвентаря на руках, и каждый второй норовит грабли зубьями кверху бросить или мешок казенный умыкнуть. Не до тестов твоих. Потом.

— Когда потом?

— Потом — это потом. — с исчерпывающей ясностью объяснил Бор. — Как освобожусь, так и потом. Следующий! Кто там с лыжами приперся? Какие, утащи тебя комар, лыжи? Ты в них по асфальту ездить собрался? Дай-ка расскажу одну историю. Короткую. Про тебя прямо!

— Психо, что с ним?

Раздражение — вероятность 55%. Усталость — вероятность 40%. Занятость — вероятность 61%. Недовольство — вероятность 33%.

— Вот прям так много?

[ Вот прям так много.]

Ну… Что поделаешь, когда человек занят. Даже если он не совсем человек. Или совсем не человек. Не кричать же на всю улицу: «Слышь, леший, я тут теперь колдунство колдую, хочешь глянуть?». Тут-то ДРС меня и загребет. Только загребать им меня придется из психушки. А я там уже был.

Ладно, позже пообщаемся. Никуда не денется. Может еще и удастся настроение ему поднять.

Работа, вопреки моим пессимистичным прогнозам, пошла на удивление мирно и даже ладно. Дети, перешучиваясь, скребли граблями, стараясь не повредить дерн. Я тоже помогал. Но все больше глазел по сторонам, а то и вглубь себя, анализируя происходящие изменения.

Сентябрь в то утро стоял образцовый, какой рисуют на школьных стендах, посвященных золотой осени, и какого в реальной жизни почти не бывает. Воздух прогрелся ровно настолько, чтобы в нем стало уютно без куртки. Густой, влажный, почти осязаемый. Он отдавал парным молоком и немного горьковатым дымом палой листвы, которую жгли в соседнем дворе.

Тополя и клены вдоль забора пестрели всеми оттенками пламени разом. От лимонной желтизны верхних веток до темной, черешневой меди нижних. И когда налетал ветер, они роняли листья неспешно, вразнобой, словно неохотно избавляясь от прежней жизни в ожидании жизни новой. Еще более яркой и насыщенной.

Под нашими граблями листва сходила с газона широкими шуршащими волнами, и в этом шорохе, ровном и убаюкивающем, слышалось что-то от морского прибоя. Прибоя я никогда прежде не слышал — по крайней мере, в той части воспоминаний, которые сохранил мой дырявый мозг, — но почему-то узнавал его, как узнают запах, источника которого нет в поле зрения.

Солнце висело невысоко над крышей соседней девятиэтажки и светило длинными косыми лучами, так что каждая собранная нами куча отбрасывала тень вдвое длиннее себя. Иногда блик от окон или отполированного металла попадал в глаза, заставляя щуриться. Припекало.

Девять лет подряд мои субботы выглядели совершенно иначе.

Процедурная. Коридор с линолеумом цвета несвежей горчицы. Сорок минут прогулки по размеченному периметру внутреннего дворика, обед строго по расписанию, отбой строго по расписанию. Такие дни, как этот, — с граблями, живым ветром и чужими детьми, спорящими, чья куча больше, — существовали для меня исключительно по ту сторону забора и в обрывках разговоров, которые я подслушивал, не понимая и половины. А теперь я стоял посреди такого дня, держал в руках грабли, и от меня даже что-то в этом мире зависело. Пусть немногое. Пусть всего лишь судьба одного отдельно взятого газона.

Вероятно, именно это состояние обычные люди и называют коротким словом «хорошо».

Утверждать наверняка я не берусь. Не тот я специалист по внутренним кондициям, чтобы ставить диагнозы, тем более себе. Но и опровергнуть тоже не могу. А значит, засчитаем как рабочую гипотезу.

— Роман Дмитриевич! — окликнул меня сбоку знакомый голос. Звонкий и насмешливый. — А я-то думала, что физкультурники по субботам отсыпаются до обеда. За все трудовые будни!

К нашему участку, помахивая пустым мешком, словно ридикюлем, направлялась собственной персоной Алена Костина. В потертых джинсах, легкой ветровке и с волосами, кое-как собранными в растрепанный пучок, из которого уже выбились и падали на лицо несколько прядей. Классного руководства у нее не было, а значит, на субботнике она оказалась сугубо по доброй воле. Или по какой-то иной причине. Например, случайно проходила мимо. Или решила позлорадствовать над странным физруком.

— Отсыпаются те, у кого нет старосты. — ответил я. — У меня есть.

— Ой, все, бедный вы человек. — географиня остановилась напротив, воткнула в землю воображаемую лопату и сделала вид, что на нее оперлась. — И как, хорошая староста досталась? Ответственная?

— Лучшая. — честно сказал я. — Позвонила мне ровно за пять минут до публичного позора и тем его предотвратила.

— Кстати, о позоре. Раз уж ты сам про него заговорил. — Алена вдруг посерьезнела и уперла руки в бока. Я приготовился к худшему. — Роман Дмитриевич, будьте любезны, объясните мне одну вещь. Какими такими интернетами вы пользуетесь, что у вас Аляска вошла в состав Российской Федерации?

Ах вот оно что!

— Это была проверка критического мышления. — ответил я. — Внеплановая.

— Это не проверка, а форменная диверсия! — Алена всплеснула руками, и пустой мешок в одной из них мотыльнулся, как флаг на ветру. — Я после вашей внеплановой проверки пол-урока класс по потолку собирала! Да что класс — по-моему, вся школа на уши встала. Одна половина рванула карту смотреть, вторая — курс доллара к рублю проверять, а Гусев — ваш Гусев, Роман Дмитриевич! — на голубом глазу поинтересовался у меня, когда Анкоридж переименуют во что-нибудь патриотическое и не пора ли сочинить новый гимн!

— Значит, проверку успешно прошла только половина школы. — с каменным лицом заключил я. — Печальная, конечно, статистика. Будем работать над второй половиной. Гусевым займусь лично.

— Ты уникум. — Алена покачала головой, но уголки губ у нее при этом отчетливо поползли вверх и потянули за собой все выражение лица, из чего я сделал осторожный вывод, что нанесенный ее педагогическому процессу урон оказался, в целом, восполним и большой обиды не оставил. — Совершенно непостижимый человек. Ладно, бог с тобой и с твоей Аляской. Как первый субботник в новой должности? Освоился уже? Втянулся?

— Осваиваюсь понемногу. — честно признался я. — Гребу, как видишь, правильной стороной. Борис Миронович показал как.

Алена замерла, пару раз хлопнула глазами, но потом не выдержала и рассмеялась. Хотя я вроде как и не шутил. По крайней мере специально.

Мы перебросились еще несколькими фразами — ни о чем и обо всем сразу. Про то, что мешки выдают дырявые, а дворник делает вид, будто так и надо. Про то, что Аркадий Борисович в своем олимпийском костюме похож не на человека, а на целую сборную СССР, ушедшую в народ. Про погоду, про то, куда после субботника, про какие-то мелочи, которые забываются в ту же минуту, как произносятся.

Разговор получился легкий и ни к чему не обязывающий, и велся он сам собой, не требуя от меня почти никакого участия. Тем более что в роли подающего выступала Алена, а я лишь поддакивал и старался не упустить мяч. Ну и не сжечь его ненароком. И не закопать. И не отправить в космос. Много чего можно сделать с мячом. А с разговором еще больше.

Лениво зевнув, подняло голову вожделение.

А потом я вспомнил, что стоявший передо мной человек — это не только разбирающаяся в контурных картах коллега, а еще и ценный, проверенный временем источник сведений о внутренней жизни школы. И решил, пользуясь случаем, прояснить кое-какой немаловажный вопрос. И сделать это немного хитрым способом.

— Алена. Ты наверняка знаешь. Муж Анжелы Владленовны. Он кто из себя вообще такой? По профессии.

Девушка моргнула. Потом моргнула еще раз, но уже медленнее, будто перепроверяла только что услышанное на предмет ошибки распознавания.

— Чей муж, прости?

— Анжелы Владленовны. Секретаря.

— Роман Дмитриевич. — она произнесла мое имя-отчество раздельно и с расстановкой, тем особым тоном, каким терпеливые люди объясняют не самому сообразительному шестикласснику, почему при делении в столбик нельзя переносить запятую куда вздумается. — У Анжелы Владленовны нет никакого мужа. И, насколько я знаю, отродясь не было. С чего ты вообще взял?

— Кирилл Андреевич говорил, что… — начал я и остановился на полуслове.

Потому что ровно в этот момент меня осенило. Кирилл не говорил, что у Анжелы Владленовны есть муж.

Наш разговор проходил не так давно, поэтому я помнил его дословно. Включая наше положение в пространстве, позы и интонации.

«…если ты не точишь дома ножи, то их точит кто-то другой. И… это совсем не про ножи, если что».

Вот что он тогда сказал.

И все.

Ни единого слова «муж». А также ни единого упоминания «неудачного брака», «несчастлива в семье», «компенсирует» или «заедает проблемы молодыми физруками». Всю стройную конструкцию про изголодавшуюся в браке женщину, отыгрывающуюся на коллегах за домашние неурядицы, я возвел сам. От первого до последнего кирпича. Возвел из пары туманных намеков, одной приподнятой брови информатика и собственной, ничем не подкрепленной уверенности в том, что уж намеки-то я читаю мастерски.

Хотя Кирилл тоже молодец. Он, похоже, и сам не в курсе, а строит из себя всезнайку. Это какая-то особенность администраторов? Или учительская профдеформация?

Но с намеком, в любом случае, лоханулся я своими силами. Похоже, читаю я их так же, как Гусев — политическую карту мира. Уверенно, творчески и совершенно неправильно.

— Мог бы и подсказать, если видел, что я ушел не в те дебри.

[ Не имею права вмешиваться в твою жизнь. Ошибки — важная часть жизненного опыта.]

— Значит, Кирилл Андреевич что-то напутал. — великодушно предположила Алена, с интересом натуралиста наблюдавшая за моей внутренней борьбой.

— Нет. — не стал очернять коллегу я. — Кирилл не путал. Он вообще не говорил ни слова про мужа. Это я неправильно его понял. Полностью.

— Ну, бывает. С кем не случается. — географичка пожала плечами, отпуская мне мой грех, как вдруг оживилась, придвинулась на полшага и сбавила голос до доверительного. — Но вообще, раз уж ты сам спросил… Только строго между нами девочками, договорились? Мужа у нее нет. Это точно. Но чтобы наша Анжела Владленовна да скучала в одиночестве — это не про нее. Уж точно не с таким сумасшедшим либидо. Она же свихнется. По достоверным сведениям, у нее целых двое! Как минимум.

— Двое. — повторил я нейтрально, поощряя источник к продолжению.

— Двое. — кивнула Алена, дорвавшаяся до благодарного слушателя. — Первый — солидный мужчина заметно старше ее самой. С этим у них по четвергам. Есть за КАДом маленькая такая гостиница. Тихая, неприметная. Вот там они и встречаются. По-взрослому. Без лишних глаз. А второй — наоборот, молоденький совсем, младше нее. С этим все скромнее. У них кофе. В кафе на отшибе, где вечно ни души. Вот они там сидят иногда, воркуют. В начале. Живет-то она одна. Но одна, я так понимаю, она разве что ночует. И то, говорят, не каждую ночь.

— Алена Евгеньевна. Откуда такие подробности? — поинтересовался я.

— Рома, Рома… — географичка развела руками с видом человека, которого просят объяснить, почему бутерброд всегда падает маслом вниз. — Женский коллектив. У нас разведка лучше, чем в генштабе. С проверкой источников, врать не буду, похуже, зато с охватом и оперативностью полный порядок. Что знают две женщины в учительской, то через час известно всей школе. А к вечеру — и их семьям. Так что можешь не сомневаться.

Во-от оно что!

Я кивнул и, поблагодарив девушку, запустил внутренний пересмотр выводов.