Остаток пятницы я провел с пользой: получал сразу два образования. Первое — по профессии «молодой педагог». Второе — по специальности, у которой не было ни названия, ни учебника, ни кода по ОКСО. Зато имелась самая обширная и самая противоречивая в мире программа.

С педагогикой я разделался быстро. Советы начинающим учителям писали люди опытные и, судя по всему, списывающие друг у друга. Завоюйте доверие класса. Не бойтесь признавать свои ошибки. Найдите индивидуальный подход к каждому ребенку. Статьи отличались друг от друга шрифтом и расположением рекламы, но не содержанием, так что к третьему сайту я начал узнавать абзацы в лицо, а к пятому поймал себя на желании написать комментарий.

Делать я этого, разумеется, не стал. У меня банально не было аккаунта. А заводить его ради спора с людьми, которые уже все для себя решили, — занятие для тех, кому завтра не нужно ехать на промывание мозга.

Второй предмет оказался куда занимательнее.

Про сущностей интернет знал много, достоверно, исчерпывающе и зачастую взаимоисключающе. Я открывал сайт за сайтом — с одинаковыми черными фонами, готическими шрифтами и всплывающими окнами, обещавшими снять порчу в три приема, — и с каждым из них картина мира становилась все более запутанной.

Например, леший, если верить фольклорным порталам, представлял собой косматого старичка ростом то с колокольню, то с мухомор, который водит грибников кругами, аукает из чащи и питается подношениями, оставленными на пеньке. Чтобы вырваться из его владений, полагалось вывернуть одежду наизнанку и переобуть сапоги с левой ноги на правую.

Я попытался представить эту процедуру применительно к Бору, в быту — дворнику Борису Мироновичу Леснову.

Мой знакомый леший водил исключительно метлой, аукал редко и предположительно матом, из подношений признавал квоту на магию и честную зарплату, а за оставленный на пеньке хлеб, подозреваю, вывернул бы наизнанку самого дарителя. Вместе с сапогами и фантиком от сникерса.

А еще он был косматым. Тут интернет не соврал. Но на этом совпадения заканчивались.

Следуя выработанному ранее плану, уделил я время и изучению новых сущностей. Часы уже давно показывали «иди спать», так что сильно не увлекался. Почитал про банника.

Банник, как сообщал мне сайт на фоне рекламы потомственной гадалки Изольды (стаж работы сорок лет при фотографии примерно моего возраста), являлся духом бани. Живет за каменкой, моется в четвертый пар, когда все люди уже вышли, и не терпит тех, кто явился купаться после полуночи.

Нрав тяжелый: обиженный банник может запарить до беспамятства, наслать угар или подсунуть под руку кипяток. Задабривается же, как и большинство духов в этой категории, простыми радостями — свежим веником, куском душистого мыла и вежливым словом при входе.

Я честно попытался вычислить, где банники нашли себя в эпоху космических полетов и мемов с котиками.

Бани в городах давно проиграли войну душевым кабинам и газовым колонкам. Значит ли это, что они вымерли вместе со своей средой, как динозавры после рандеву с метеоритом? Или переселились в сауны при фитнес-клубах, аквапарки и в общественные бассейны с их хлоркой и обязательными шапочками?

Я представил банника, обиженного на посетителя, который пришел в сауну после полуночи и вовсе не для того, чтобы помыться.

Бедолага.

И живет ли банник в квартире, где вся баня — это душевая кабина метр на метр с поддоном в известковом налете? Или, скажем, в школе, притыривая хозяйственное мыло и приглядывая за порядком в раздевалках?

Ах да.

Душевой же в школе нет.

А значит, нет и банника.

Хм, а что если поступить наоборот — пригласить банника в школу, а уже он как-нибудь организует вокруг себя душевые. У нас могло бы сложиться взаимовыгодное сотрудничество. Я ему — мыло и веник, он мне — тридцать ОА за выполненное задание. Впрочем, тридцать очков за душевые я собирался заработать и без потусторонней рабочей силы.

[ Зафиксирована ночная активность: изучение славянской демонологии, два часа сорок одна минута. Классифицирую как культурный досуг.]

— А если это профессиональная подготовка к полевой работе?

[ Демонология не бывает полевой. Демонов не существует. Как и всего остального, что ты сегодня читал. Рекомендую лечь спать: завтра диагностика, тебе нужен ровный фон.]

Спорить с системой, которая ежедневно сканирует мой мозг и при этом упорно отказывается замечать в нем половину входящих данных, — занятие бесперспективное. Я выключил компьютер, посмотрел с минуту в темное окно, за которым ровным счетом ничего не происходило, и лег спать.

Субботнее утро встретило меня перемирием.

Да-да, именно перемирием: линия фронта никуда не делась, огонь прекратили по обоюдному согласию, но пушки оставили заряженными и развернутыми все в ту же сторону.

Влад, судя по всем доступным мне показателям, находился в норме. Он сидел на кухне, ел яичницу, листал на планшете какие-то графики и дважды пошутил — один раз про погоду, второй про мой предстоящий визит в НИИНС. Мол, почисти уши, чтобы мозг было лучше видно. Смешно? В целом, неплохо.

Елена тоже была в порядке.

Она сообщила об этом трижды, причем напрямую ее об этом никто не спрашивал.

В первый раз — когда наливала чай и промахнулась мимо чашки, оставив на столе парящую лужу. Во второй — когда я поинтересовался, не забыла ли она все, что нужно для института, и она переспросила «что?» дважды подряд, глядя при этом куда-то в район холодильника. В третий — просто так. Без повода. Между делом. Тем ровным голосом, которым люди пытаются убедить себя в чем-либо даже больше, чем окружающих. Улыбалась она при этом подобно пластмассовой кукле, и улыбка ее гасла резко, будто ее выключали тумблером.

По моим наблюдениям, люди, у которых все в порядке, об этом не отчитываются. Но кидать Елене подобные предъявы в восемь утра было бы жестоко и контрпродуктивно, так что я оставил свое мнение при себе.

Грусть — вероятность 41%. Фоновый режим.

— Психо, как у меня продвигается задание «Что случилось с Еленой?»

[ Сбор данных: один процент.]

— А что входит в оставшиеся девяносто девять?

[ Неизвестно. Именно поэтому задание помечено как «выше твоего уровня». Если бы я знал, что искать, оно было бы твоего.]

Исчерпывающе. Я потыкал вилкой в яичницу и решил, что проценты сами, как плесень, не вырастут. Нужно будет заняться девушкой вплотную. Знать бы еще, как к ней подступиться…

— Кстати! — воскликнула Елена, перехватив меня уже на выходе из кухни. Она сунула мне в руки бутерброд, завернутый в салфетку, и придержала за локоть. — Ром, давай вечером еще раз прогоним твое примирение с Анжелой Владленовной. Только нормально прогоним. Спокойно. Без… вчерашнего. Я буду стараться лучше. Обещаю.

— Ты и вчера старалась неплохо. — заметил я. — По-моему, местами даже слишком.

— Вот об этом я и говорю. — ответила Лена, и мне показалось, что говорим мы совершенно о разном. Лицо же ее на мгновение сделалось таким, что я не рискнул подбирать к нему сравнение. Просто занес в память как есть. — Иди уже одевайся. А то уедем без тебя.

Ехать нам предстояло в НИИНС — на плановую диагностику и выгрузку данных из чипа. Обычно эта процедура воодушевляла меня примерно как сдача крови из пальца: долго, неприятно и непонятно зачем так часто.

Но сегодня был особый случай.

О чем не забывал поминутно напоминать Владислав.

И неудивительно. Ведь накануне в моей голове произошло, по его словам, волшебное событие. Первая полноценная эмоция за всю историю проекта. Нейросеть добросовестно записала все — от первого импульса до момента, когда эмоция «закрепилась в узлах и стала моей частью». И теперь Владу не терпелось добраться до этой записи.

Чем-то он походил на ребенка, который нашел припрятанный родителями подарок: уже пощупал, понюхал, потряс и разве что не облизал. Оставалось только вскрыть упаковку.

— Ты просто не понимаешь. — уже в который раз повторял Воронов, одновременно пытаясь совладать с рукавом куртки и терпя в этом поединке поражение. — Сырые данные! Полный цикл! От импульса до закрепления! Все стадии, вся нейрохимия! Таких данных нет ни у кого в мире! Ни-у-кого!

— Данные, если что, называются «вожделение». — напомнил я.

— Наука не выбирает материал. — ответил Влад с достоинством человека, которого такими мелочами не смутить. — Наука его обрабатывает! Кюри вон с радием возилась, и ничего, две премии.

— Кюри от своего материала умерла.

— Не порти момент.

Мы уже стояли в дверях. Елена в последний раз проверяла сумку, Владислав искал ключи от машины по всем карманам одновременно, а я просто держал бутерброд и наблюдал. А что еще делать, когда тебя, по сути, везут на плановое обследование? Не первое и не последнее. Ну и что, что результаты другие и способны перевернуть мир?

Но тут у меня в штанах завибрировала и разразилась бодрой полифонической мелодией Нокия. На экране высветился незнакомый номер. Впрочем, для моей кнопочной старушки незнакомыми были все номера почти без исключений: записную книжку я так и не освоил, полагая, что человек, которому я нужен, дозвонится и так.

— Ответишь? — предложила Елена.

— У аппарата. — поздоровался я.

— Роман Дмитриевич? — прозвучал из динамика девичий голос. Деловитый и слегка запыхавшийся. Будто его владелец говорил на ходу. — Это Варя. Тихонова. Староста. Вы где?

— В прихожей.

— В какой прихожей⁈ — в трубке что-то зашуршало, звякнуло, отдалилось и вернулось. Судя по всему, Варя, не прекращая движения, переложила телефон к другому уху. — Роман Дмитриевич, у нас же сегодня субботник! Обще-школь-ный! Сбор был полчаса назад! Все классы уже здесь. Со своими руководителями. И только наш десятый стоит как… непонятно что. Потому что классный руководитель у нас в прихожей! Вы вообще придете?

Про субботник я слышал впервые. Объявление о нем, вне всякого сомнения, пришло в том самом чате, куда моя «Нокия» не имела доступа ни по техническим причинам, ни, подозреваю, по моральным. Продублировать же информацию для меня смской кое-кто не счел необходимым. И я даже догадывался, кто именно.

— Скоро буду. — коротко бросил я. — Пять минут.

Я нажал отбой и посмотрел на Вороновых.

Вороновы посмотрели на меня.

Семейное совещание вышло рекордно коротким — секунд двадцать, первые пятнадцать из которых целиком заняла метаморфоза лица Владислава, медленно осознававшего масштаб потери.

— Иди. — вздохнула Елена, нарушив траур. — Классный руководитель на первом в его жизни субботнике важнее любого томографа.

— А данные? — пропищал Влад тоном ребенка, которому объявили, что день рождения по не зависящим от него обстоятельствам переносится на неопределенный срок.

— А данные у него в голове. — Елена легонько постучала пальцем по моему виску. — Голова уходит на субботник. Без головы нам с тобой в институте делать нечего. Разве что кофе из автомата попить. Завтра съездим. На то и воскресенье, чтобы возить подопытных учителей по лабораториям.

— Целые сутки… — трагически подытожил Влад, глядя на меня так, словно я лично уволок у него из-под носа Нобелевскую премию. — Первая эмоция в истории проекта проведет в необработанном виде целые сутки!

— Ей уже вторые скоро пойдут. — успокоил его я. — Одни лишние как-нибудь переживет. Она у меня закаленная.

И был таков.

До школы я добрался за две минуты стремительным маршем, на ходу закинув бутерброд с сыром в рот и разглядывая двор, залитый низким утренним солнцем. Благо идти всего ничего — лестница, лифт, лужайка — и на построение я, против всех Вариных ожиданий, почти не опоздал.

Почти.

Староста перехватила меня прямо у ворот, будто стояла там в засаде специально на случай моего появления. В руках она держала планшет с металлической прищепкой и списками, прижатыми к груди, как щит. На переносице у нее темнел аккуратный след от очков, которые она то ли забыла дома, то ли сняла для солидности, а на лице застыло выражение человека, в одиночку удерживающего оборону крепости, пока комендант изволит трапезничать.

Облегчение — вероятность 76%.

— Роман Дмитриевич! Наконец-то. — с подтвержденной Психо эмоцией выдохнула Варя и тут же перешла на деловой тон, сверяясь с бумагами. — Так, наши уже тут. Явку отметила, можете не проверять. Пришли восемь человек: Орлов, я, Савельев, обе Кати, Гусев, Смирнова и Антон. Больше никого.

— Понятно. — кивнул я, мысленно прикидывая, кого из восьмерки я запомнил с прошлого раза. Все-таки с собственным классом я провел пока что всего одно занятие, и мы там отнюдь не чаи гоняли.

Для начала Варя. Староста. С этой все ясно. Промежуточное звено между коллективом учеников и педагогическим составом. Девочка-заучка, но и спорту тоже не чужда. Вроде ответственная.

Орлов Костя. Мой тощий напарник по закидыванию мячей в корзину. Высокий, колючий, но в то же время будто с двойным дном. Каким — непонятно.

Антон — любитель футбола, капитанивший команду противника.

Кать я не помнил ни одной, не то что двух. Я даже не помнил, что их у меня вообще две. Нет, была одна Катя в пятом Б, вот только вряд ли она за два дня перепрыгнула в десятый.

Смирнова и Савельев тоже мимо, а Гусев… Не тот ли это простоватый парень, что пару раз перепутал, за какую команду играет, но совершенно этого не смутился? Может, и он. Увижу — пойму.

Отсутствие Миланы Каунис я отметил отдельно. После истории со слезами в спортзале и подброшенным нижним бельем за девчонкой нужен глаз да глаз. Вернее, за ее окружением. И за окружением ее окружения. Где столько глаз взять?

— И еще. — Варя понизила голос, оглянулась через плечо в сторону крыльца и придвинулась чуть ближе. — Поторопитесь на распределение, пожалуйста. Галина Сергеевна уже минут пять на наш класс поглядывает. Так поглядывает… с интересом. Я этот ее взгляд хорошо знаю. У нее точно такой же перед тем, как объявить внеплановую проверку дневников. Или перед «Мы посмотрели камеры». — произнесла она, скривив губу. — Ничего хорошего он не сулит.

— Спасибо за разведданные. — сказал я. — Учту.

— Обязанность старосты. — ответила Варя, слегка вздернув подбородок, и поправила косичку. Пшеничного цвета, туго заплетенную и перекинутую на грудь. — Идемте скорее!

+1 к Социальному взаимодействию.

Возражать против сопровождения я не стал и, пока мы шли через двор к крыльцу, присмотрелся к лицам, променявшим законный выходной на бесплатный труд. Благо рост выше среднего позволял изображать из себя перископ подлодки, выглянувший из водной глади.

Народу на субботник явилось немного. Совсем. От силы четверть школы, а если считать честно, то и того меньше. Ученики стояли редкими кучками вдоль забора или у стены и имели вид ополчения, согнанного защищать дело, в справедливость которого оно не верит. Кто-то сидел на поребрике, закопавшись в телефон. Кто-то стоял, запрокинув голову и изображая не то молитву, не то крайнюю степень задумчивости. Настоящей работы пока не наблюдалось нигде. Суббота, раскачиваясь, медленно вступала в свои права.

Учителей тоже было негусто.

Часть коллег я узнал: Аркадий Борисович в спортивном костюме глубоко советского покроя — синем с белыми лампасами, — придававшем ему сходство со сборной страны на давно проигранной Олимпиаде; пара учительниц, встреченных как-то в учительской; горластая дама с фиолетовой прической; Кирилл Андреевич в джемпере с оленями. Зачем-то явилась Алена, хотя я точно знал, что классного руководства за ней не числится.

Другую же часть я видел впервые.

И незнакомых оказалось подозрительно много. Они даже превосходили числом знакомых. Это наводило на две взаимоисключающие мысли: либо школа существенно больше, чем мне до сих пор казалось, либо на субботники выходит какой-то отдельный, резервный состав педагогов, в будни надежно спрятанный от учеников.

Решение этой загадки оставил на потом. У меня наклевывалась миссия поважнее.

У крыльца шло распределение обязанностей, и руководила им, разумеется, Галина Сергеевна. Она стояла с тем особым выражением лица, с каким полководцы отправляют вверенные им полки занимать самое бесперспективное болото на всем театре военных действий.

— … шестые классы — в столовую, мыть полы и расставлять стулья. Девятый «А» — в спортивный зал. — завуч сверилась со списком и подняла взгляд. Тот, проделав короткий путь по двору, безошибочно уперся в кучку моих десятиклассников. Уголки ее губ едва заметно приподнялись. — Так. А десятый класс у нас взрослый, самостоятельный, ответственный. Десятому классу мы поручим особое задание. Туалеты. Второй и третий этаж. Кабинки, стены, плитка — все отмыть до блеска. Инвентарь и перчатки получите у…

— Десятый класс берет пришкольную территорию! — громогласно объявил я во всеуслышание.