Алена вошла в квартиру следом за мной и среагировала неожиданно быстро. Пока я прикидывал, с чего начинать разговор в чужой прихожей, она обошла меня сбоку, взяла Костю за руку и произнесла что-то вполголоса. Я разобрал только «пойдем» и «покажешь».

Костя моргнул.

И пошел.

Парень чуть ли не под два метра ростом, полминуты назад державший дверь против моих восьмидесяти трех килограммов, развернулся и ушел за учительницей географии в комнату, словно послушная овечка.

На все про все у нее ушло от силы пара секунд. Я бы за это время даже представиться не успел.

Ладно. Разделение труда так разделение труда. Ей — ребенок, мне — кухня с сизым дымом.

Я огляделся. Коридор как коридор. Вздувшиеся у потолка обои в ромбик, вешалка с одинокой курткой и двумя пустыми крючками, зеркало с отбитым углом. Линолеум под ногами местами прилипал к подошвам, но выглядел при этом довольно чистым. Ни мусора по углам, ни подозрительных луж, ни живности с тремя парами ног и длинными усами.

Да, небогато, но в то же время и не запущенно. Кто-то в этой квартире регулярно брал в руки веник, и я почти не сомневался, кто именно.

На тумбочке под вешалкой стоял телефонный аппарат. Кнопочный, с витым шнуром. Ровесник школьного городского. Трубка лежала рядом, на салфетке, аккуратно, чуть ли не бережно. Как ложка у тарелки.

Вот и объяснение коротким гудкам.

Никаких совещаний. Просто кому-то в этой квартире очень не хотелось общаться с внешним миром.

Из комнаты, куда Алена увела Костю, уже доносился сдвоенный бубнеж. Один голос мягкий, ровный и настойчивый, а второй срывающийся, с провалами. Причем разговор там шел без пауз с обеих сторон. Умеют же люди.

Я миновал коридор и свернул на кухню.

За столом, боком ко входу, сидел крупный мужчина. Лысеющий, небритый, в полосатой футболке с разодранным воротом, в трениках с лампасами и в одном носке. На столе перед ним расположились стакан, доверху заполненная пепельница, нож, сыр и две пустые бутылки. Третья, еще не начатая, обосновалась на полу, словно верный пес у ноги хозяина.

Кухонный гарнитур, судя по цвету, помнил Брежнева. У навесного шкафчика не хватало дверцы, но посуда внутри стояла ровными чистыми стопками. Опять чья-то хозяйственная рука и явно не та, что сейчас держала сигаретную пачку.

Пахло табаком, перегаром и почему-то жареным луком. Телевизор на холодильнике тихо бубнил что-то спортивное, выводя на экран то кадры футбола и гребли, то какие-то таблицы и графики.

Руки у мужчины были рабочие. С широкими ногтями и въевшейся в кожу темнотой. Но, судя по сошедшим мозолям, работы они уже приличное время не видели. Осталась одна только ширина.

Мужчина повернул голову. Взгляд мутный, с задержкой, как изображение при плохой связи, однако мысль в глазах еще присутствовала. Пьян, но в рабочем диапазоне.

Раздражение — вероятность 74%.

— А что насчет опьянения?

[ Ты чего от меня хочешь? Я эмоциональный помощник, а не медицинский модуль. Опьянение эмоцией не является.]

— А если бы являлось?

[ Тогда бы ответил.]

— Класс.

— Добрый день. — поздоровался я, не стремясь подходить ближе или протягивать руку. — Подберезный Роман Дмитриевич. Учитель физкультуры и классный руководитель Кости.

— И чего? — отчим даже не шевельнулся в попытке принять вертикальное положение. — Ходят тут. Чего надо-то?

— Костя второй день не выходит на связь и пропустил сегодня школу. Я пришел выяснить причину. Заодно хотелось бы знать, откуда у него синяк под глазом.

— С лестницы упал. — спокойно и невозмутимо буркнул мужчина. Он раскрыл сигаретную пачку, заглянул внутрь, подумал и бросил ее на стол. — Растяпа потому что. Вырос с телеграфный столб, а под ноги смотреть не научился. Ничего-ничего. Если к вещам бережнее относиться не начнет, упадет еще раз. Может, хоть лестница научит, раз мать с учителями не справились.

Он произнес это все так же спокойно. Между делом. Тем же тоном, каким сообщают прогноз погоды на выходные. Вроде бы обычная фраза, но…

Даже псих вроде меня понял скрытый смысл.

Понял и что-то почувствовал. В глубине, там, куда не дотянется ни один эндоскоп, шевельнулось ощущение. Оно показалось смутно знакомым и заставило стиснуть кулаки, прямо как в тот раз, когда Елена рассказывала про…

Ощущение пропало так же стремительно, как появилось.

[ Зафиксирован субпороговый…]

— Не сейчас.

[ Слушаюсь.]

— Понятно. — кивнул я. — С лестницы, значит.

— С нее самой. — подтвердил отчим. Он нащупал в кармане зажигалку и выудил из пачки последнюю сигарету. — А ты чего хотел? Пацан здоровый лоб вон какой. До свадьбы заживет. Ему полезно.

В коридоре скрипнула дверь комнаты. Алена вышла оттуда одна, прикрыв за собой створку, и остановилась на пороге кухни рядом со мной. Лицо у нее было собранное, как перед прыжком в пасть крокодила.

— Костина мама дома? — спросила девушка.

— На работе она. — бросил отчим, прикуривая. — Ночью придет. Ей не до вас. И вообще, шли бы вы отсюда. Учителя нашлись.

Я открыл рот, чтобы перейти к следующему пункту, но на мое предплечье легла ладонь. Вроде бы по-девичьи мягкая, но в то же время по-менторски твердая. Я сам не понял как это. Но зато жест читался однозначно даже с моими способностями: помолчи, я сама.

Я закрыл рот. В конце концов, у нее имелся настоящий педагогический диплом, а у меня всего лишь липовый. И я его даже не открывал.

— Мы понимаем, что пришли без предупреждения. — начала Алена ровным учительским голосом, каким, наверное, обычно объясняет новую тему. — Извините. Но Костя пропустил день без справки, и школа обязана выяснить причину. Это стандартная процедура.

— Выяснили? Ну и идите.

— У Кости хорошая успеваемость, его ценят в классе. Нам важно, чтобы он окончил школу с приличными оценками. У него реальные шансы на бюджет.

— На бюджет. — хмыкнул отчим. — Профессор растет! Вы вдвоем приперлись мне рассказать, какой он преспе… прекспек… тьфу, нахрен!

— Мы пришли, потому что не смогли с ним связаться. А сегодня выяснилось, что у него травма.

— Послушай сюда, девочка. — мужчина выдохнул дым в ее сторону. — Ты сама-то из-за парты давно вылезла? Приходят тут сявки подзаборные и будут мне дерьмо в уши лить. Я на заводе горбатился, когда ты еще уроки прогуливала!

— Я не прогуливала. — машинально, без паузы поправила Алена. — И мы пришли по делу. У Кости порвалась спортивная обувь. Совсем. Ему нужна сменка и что-нибудь для физкультуры. Это требование школы.

— Ага. А еще чего? Айфон ему не нужен?

— Обувь. — повторила Алена с каменным выражением лица. — Обычная, недорогая. Это вопрос нескольких сотен рублей.

— Денег нет.

— Существуют городские программы поддержки, я помогу оформить. — Алена достала телефон. — Но это две недели минимум, а обувь нужна уже завтра. На Ленинском есть магази…

— Ты глухая? Нет денег!

Пауза. Холодильник затарахтел и умолк, будто тоже предпочел не встревать.

— Совсем нет? — уточнила Алена.

— Совсем! — отрезал отчим, затягиваясь. — Кризис в стране, не слыхала? Кормим его, поим, крыша над головой. Пусть спасибо скажет! Обувь ему. В мое время в одних кедах по десять лет ходили и не жужжали.

С точки зрения его же собственной версии ответ хромал на обе ноги. За порчу вещи, не подлежащей замене из-за бедности, наказывать «лестницей» вдвойне нелогично. Я успел отметить это несоответствие и хотел уже на него указать, как в кухню вихрем из тощих конечностей влетел Костя.

— Да что ты врешь! — кричал парень, и его голос срывался, как у тринадцатилетнего. — Денег нет! Мама на двух работах корячится! Она домой приходит поспать только, и то не каждый день! А этот… — Костя набрал в грудь воздуха, но так и не подобрал слово. — Этот все пропивает! А что не пропьет, то проигрывает! У него на телефоне кроме ставочных приложений ничего нет, я видел!

— Рот закрой! — рявкнул отчим, хлопнув ладонью по столу. — Взрослые разговаривают!

— Я сам взрослый! Я работать пойду! Меня в доставку возьмут, я узнавал! Это ты меня не пускаешь!

— Школьник должен учиться. — мужчина стряхнул пепел мимо пепельницы. — Еще раз говорю: его кормят, одевают и обувают. У него все есть. Благодарен должен быть, а не вякать тут.

— Обувают⁈ — Костин голос сорвался в хрип. — Ты мне хоть раз купил что-нибудь⁈ Хоть раз в жизни⁈

— Щас я тебе куплю. По шее! Сюда подошел, шибздик!

И Костя подошел. Вернее бросился.

Расстояние в два шага он преодолел за долю секунды, причем без всякого низкого старта. Будто телепортировался. Хоть сейчас зачет принимай. И финишной черты он бы тоже непременно достиг, если бы у него на пути стоял я. А реакцию мне проверяли те же люди, что девять лет пытались вернуть память.

Я поймал парня поперек корпуса, погасил импульс, развернул и зафиксировал. Одна рука через грудь, вторая на плече, спиной ко мне. Вроде надежно. Костя рванулся раз, другой. Дернулся сильно, всерьез. Мне даже пришлось переступить для упора. Он уже даже не дрожал, а прямо вибрировал. Будто готовая взорваться цистерна с горючим.

Ярость — вероятность 100%

— Пусти! Ненавижу! Слышишь, ненавижу!

Я не ответил. Просто держал и ждал, глядя ему в затылок, а когда он извернулся — в глаза.

Глаза у него были мокрые и бешеные, дыхание вырывалось со всхлипом, все шестьдесят с чем-то килограммов ходили ходуном.

Но его стиснутые кулаки и ярость предназначались не мне.

И как будто бы даже не отчиму.

Он словно… бил куда-то вовне. В липкий линолеум. В две маминых работы. В талоны на питание. В лестницу…

Кричал он тоже не мне. Я просто оказался ближайшей мишенью.

[ Верно. Прогресс. +3 к Эмпатии.]

[ Достигнут новый уровень.]

Даже без запроса. Система расщедрилась на комментарий, а я на секунду отвлекся на сам факт: вывод про «не мне» я сделал раньше нее.

Костя дернулся еще раз, слабее. Потом снова, уже вполсилы. Дыхание из рваного стало просто тяжелым. Что он увидел в моих глазах, я не знал — там обычно особо нечего разглядывать, — но биться в конвульсиях он перестал.

— Пустите. — глухо попросил парень.

Я разжал руки. Костя оттолкнулся и, не глядя ни на кого, вышел из кухни. Дверь в комнату громко хлопнула.

— Щенок! — бросил ему вслед отчим и потянулся к стакану.

Алена набрала в грудь воздуха. Судя по выражению ее лица, она не сдалась и собиралась устроить второй раунд состязания вежливости против хамства. Видимо, так ее учили в вузе.

А меня не учили.

Поэтому я знал, что не всякий камень можно завернуть бумагой, но иногда его можно разрезать ножницами. Промышленными.

Я положил ладонь девушке на предплечье. Вернул ей ее собственный жест. Алена осеклась, посмотрела на меня и сделала шаг в сторону. Она все поняла без слов.

— Теперь говорю я. А вы слушаете. — произнес я тем самым тоном, что останавливает драки в спортзале. Спокойным. Ровным. С таким не спорят, потому что спорить не с чем — это не эмоция, а уведомление. — Перебивать не советую, я просто начну сначала.

Отчим приоткрыл рот и почему-то захлопнул.

— Завтра утром я, как классный руководитель, обязан зафиксировать у учащегося травму лица. Это все. А дальше бюрократическая машина сделает что нужно без моего участия. Докладная директору. Акт о выявлении признаков жестокого обращения. Копии — в органы опеки и в комиссию по делам несовершеннолетних. Опека проведет обследование жилищных условий. Приходят двое, осматривают квартиру от прихожей до этой пепельницы. Инспектор по делам несовершеннолетних вызывает на беседу всех взрослых, зарегистрированных на жилплощади. Костю направляют на освидетельствование, где врач записывает характер травмы и ее соответствие версии про падение с лестницы. Спойлер: она не выдерживает никакой критики. Семью ставят на учет. А учет — это проверки. Плановые и внеплановые. Годами.

Я вдохнул и продолжил.

— Теперь о вас лично. Жилье, насколько я знаю, оформлено на Орлову Светлану Викторовну. Для человека, проживающего в чужой квартире, учет семьи — плохая новость. Любая жалоба соседей, любой протокол, и вопрос вашего присутствия здесь начинают решать посторонние люди в форме. Жалобу я обеспечу. А пьющего отчима из материнской квартиры опека выносит первым, это у них отработано. Не вперед ногами, конечно, но тоже удовольствие ниже среднего. — я выдержал небольшую паузу, чтобы дать его воображению нарисовать нужную картину. — Я всего лишь перечислил то, что запустится само, если завтра к восьми ноль-ноль у меня не будет других данных. Выбор за вами.

Тишина на кухне стояла такая, что бубнеж телевизора казался криком. Алена рядом не дышала. И не моргала. Да и вообще как-то застыла.

— Ты… — мужчина поднялся. Стул проехал по полу с деревянным взвизгом.

Он встал в полный рост, оказавшись выше меня почти на голову, шире в плечах и тяжелее килограммов на сто. Он нахмурил брови, выпятил грудь и, шагнув вперед, навис надо мной всей своей пропитанной алкоголем массой.

Прием из арсенала животного мира. Занять побольше пространства, задавить, запугать. На детей и хрупких женщин, вероятно, действовало безотказно.

— Ты мне тут стращать будешь? — на меня, словно из открытой духовки, пахнуло плотным духом перегара. — Да я таких, как ты…

Он, не глядя, потянулся куда-то за спину.

Куда? К бутылке? К ножу?

— Рома! — взвизгнула Алена.

У Алены Евгеньевны: страх — вероятность 81%.

У мужчины: агрессия — вероятность 68%.

[ Разблокировано воспоминание. Воспроизвожу.]

— Не сейч…

* * *

Ночь.

Фонарь над детской площадкой не горел, а единственный рабочий стоял далеко, у крайнего подъезда. Сюда его свет почти не доставал. Пахло сырым песком, липой и дешевыми сигаретами. Под ногами хрустела семечковая шелуха, насыпанная за вечер до состояния ковра.

Перед нами стояли четверо. Они расположились полукругом, отрезая дорогу к дому, и со случайными прохожими их перепутал бы разве что человек, забывший снять розовые очки.

Пальцы сестры держали меня за рукав куртки, чуть выше локтя. Она тянула меня назад, к арке.

— Ты еще откуда взялся? — спросил тот, что занял место в середине и чуть спереди. Главарь. — Иди отсюда пока цел. Ты мне не нужен. Я тут с Леной… общаюсь.

— Нам не о чем разговаривать. — уронил я.

— А с тобой никто и не разговаривает, урод. — он качнулся с пятки на носок. — Не лезь не в свое дело!

— Отстань от сестры или получишь!

Кто-то из четверых засмеялся, и остальные подхватили. Будто гиены.

— Получу-у. — протянул главарь. — Ну надо же.

Лиц я не различал. Свет падал им в спины, да и в такой темени все равно не разобрать. Но это ничего не меняло. Я их знал. Знал по именам, которые сейчас куда-то выветрились. И знал, что главный уже давно не давал Лене прохода. Собственно поэтому я за ней и увязался. Проводить.

Проводил…

Ублюдки!

Глубоко внутри у меня зародилась злость. Колючая. Холодная. Вроде пригоршни снега, угодившей за шиворот. Она расходилась от солнечного сплетения к плечам, спускалась по рукам и заканчивала свой путь в стиснутых до побелевших костяшек кулаках. Злость я всегда узнавал сразу, без подсказок. Ведь вместе с ней приходили ясная голова и спокойное сердце.

Я вынул ладони из карманов и передвинул сестру себе за спину. Перенес вес на переднюю ногу. Расстояние до среднего — два шага. До крайнего справа — четыре. И эта мразь уже вовсю обходила меня по дуге.

— Беги. — велел я Лене, не оборачиваясь.

— Ром, не надо, я сейч…

— Беги!

Средний перестал качаться. Он криво ухмыльнулся и медленно завел руку за спину, чтобы…

— Рома! — взвизгнула Лена.

* * *

— Рома! — взвизгнула Алена.

Я не сдвинулся с места. Ни на сантиметр, ни на полсантиметра. Я стоял и смотрел в глаза надвигающейся на меня туше.

А внутри меня бушевала злость. Новая эмоция, укоренение которой статистически сухо зафиксировал Психо.

И которая сейчас мне категорически мешала.

Вот так — девять лет живешь без эмоций, а когда она приходит, делаешь все, чтобы ее подавить. Потому что иначе драка. И неизвестно, кто после нее поедет в полицейский участок, а кто в морг. Но оба эти варианта меня категорически не устраивали.

— … кроме того, употребление алкоголя лицом, осуществляющим уход за несовершеннолетним, идет отдельным пунктом в акте расследования. — сквозь зубы процедил я, огромным усилием воли разжимая кулаки. — И на тормозах это дело не спустят. Обещаю. Лично!

Секунда. Две. Три.

Я не дышал.

Он тоже замер.

Замер, наткнувшись на мой немигающий взгляд.

В гляделки я не проигрывал никому и никогда — ни завучу, ни лешему, ни санитарам Нарцеса. Специфика диагноза: чтобы отвести глаза, нужно испытывать неловкость, а у меня для нее не хватало комплектующих. Но зато теперь имелась злость. К тому же подстегнутая внезапно восстановленным воспоминанием. И, сдается мне, какая-то ее часть наружу все-таки просочилась.

На четвертой секунде отчим моргнул. Его взгляд съехал куда-то мне за плечо, а сам он качнулся назад, нашарил стул и грузно на него плюхнулся всем весом сразу. Рука, искавшая до этого не то нож, не то бутылку, потянулась к стакану.

Я взял стакан первым и переставил на подоконник, за пределы досягаемости. Мужчина проводил его взглядом, словно последний автобус, уезжающий без него.

+2 к Социальному взаимодействию. Доминирование в конфликте без эскалации.

— Я не закончил. — отчеканил я стальным тоном. — Завтра Костя приходит в школу к восьми. При нем будет сменная обувь, обувь для физкультуры и спортивная форма. Я знаю цены… — я окинул взглядом пустые бутылки — … бюджет, полагаю, найдется. И если все звезды сойдутся, а «лестницы» в вашем доме перестанут порождать синяки, никаких актов я составлять не стану. Но предупреждаю: при любом — любом — повторении…

Я выдержал паузу. Отчим смотрел на меня снизу, приоткрыв рот.

— … я буду вынужден написать замечание в электронный дневник.

Алена издала странный звук, похожий на что-то среднее между кашлем и икотой, и поспешно замаскированный под прочистку горла. Мужчина пару раз моргнул, но спорить уже не рискнул.

— Дневник-то у него есть? — сипло спросил он наконец.

— Электронный. — заверил я. — Заведен школой.

Я подтолкнул Алену к выходу.

— Всего доброго. Мы уходим.

В коридоре, уже у самой двери, я обернулся. Отчим так и сидел вполоборота, глядя нам вслед.

— Кстати. — я слегка повысил голос. — Костя — взрослый парень. Если хочет подрабатывать, то учебе это никак не помешает. Я прослежу.

Сказано это было ему, а адресовано закрытой комнате. Той самой, в которой стояла подозрительная тишина. Слишком ровная для человека, ушедшего к себе злиться. Теперь я это точно знал.

Мы вышли на площадку. Но перед тем, как дверь окончательно закрылась, к ней подбежал Костя.

— Спасибо. — едва слышно донеслось из сужающейся щели.

Замок оглушительно щелкнул.