Последней из школы уходила уборщица с первого этажа. Даже из учительской я слышал, как она гремит ведром у гардероба, выговаривает кому-то по телефону насчет некупленной картошки и возится с замком. Потом входная дверь щелкнула, и звуки закончились.

Все. Здание опустело.

И я в нем один!

Максимально непривычно для человека, девять лет проведшего под неусыпным надзором. Обычно надо мной коршунами нависали санитары со шприцами успокоительного наготове, а теперь в моем распоряжении оказались три этажа, больше двух десятков кабинетов, спортзал со всем инвентарем, столовая и музыкальный класс с пианино. Пианино, правда, стояло запертое, но сам факт.

Я прошелся по коридорам, никуда конкретно не направляясь. От торца до торца выходило сто двадцать шесть шагов. Обратно почему-то больше. Эхо в рекреации возвращалось примерно через полторы секунды — я хлопнул в ладоши и проверил. Ночные лампы горели через одну, и в их свете стенды с грамотами напоминали объявления о розыске.

Хорошо мне или как-то иначе, определить я не сумел. Ни вожделение, ни чувство родственных уз для данной ситуации не годились.

Впрочем, разгуливать до утра в мои планы не входило. Имелось дело.

Про подношение я не забыл. Бор выдал инструкцию коротко и без пояснений: в первую ночь — хлеб с солью, чтобы у жильцов не возникло вопросов. Кто такие жильцы, он не уточнил, а я решил не переспрашивать. Но в мире, напичканном магией и различными невыдуманными сущностями, лучше не рисковать. Не то откусят голову — куда я потом есть буду?

За солью я спустился в столовую. Солонки стояли ровным строем, как новобранцы на смотре, и в каждой белело граммов по пятьдесят заветного порошка. Я отсыпал горсть из крайней. Недостачу такого масштаба не заметит даже самая бдительная повариха.

С хлебом вышло сложнее. Он лежал под пленкой с обеда — три кирпичика черного и нарезанный батон. Формально его все равно спишут — остатки тут не хранят — но фактически он числился на балансе, имел накладную и хозяина. Я постоял над лотком, прикидывая, с какого момента заимствование превращается в кражу, и пришел к выводу, что с момента заимствования.

Вопрос частной собственности встал передо мной, словно караульный со взведенным ружьем, и я сверился с внутренним кодексом правил. Вышло у меня почему-то строже, чем в уголовном кодексе.

Ладно. Хлеб можно купить.

На этой мысли я споткнулся. Купить — значит выйти, найти магазин и заплатить. А заодно признать вслух то, что я уже которые сутки успешно обходил стороной: школьный обед случается раз в день и только по будням. Ужин в трудовом договоре не значился. Завтрак тоже.

Стратегическое планирование, Роман Дмитриевич. Снова неуд.

Телефон зазвонил, когда я поднимался из столовой. Пришлось ответить.

— Ну как ты там? — спросила сестра вместо приветствия. — Живой?

— Живой. Здание в моем полном распоряжении. Провожу инвентаризацию.

— Чего проводишь?

— Инвентаризацию. Выяснил, что в музыкальном классе есть пианино. Запертое.

— Господи. — в трубке зашуршало, будто Елену упаковывали в пакет. — Пианино ему. Ты поел?

— Обедал.

— А ужинать чем собрался?

Я честно изложил сложившуюся ситуацию, включая тот факт, что признал хлеб в столовой чужим. Пауза на том конце получилась долгая и содержательная. А еще казалось, что она готовится меня прибить.

— То есть ты съехал жить в школу, — медленно проговорила Елена, — и только сегодня сообразил, что там не кормят?

— Не совсем сегодня. Минут двенадцать назад.

— Ром!

— Что?

— А раньше подумать было никак? Ты же все просчитываешь! Ты мне маршрут до поликлиники по минутам расписал!

— Маршрут — задача с известными условиями. А еда девять лет приезжала сама. Я не привык учитывать ее в расчетах.

Елена издала звук, средний между обмороком и пиратским проклятием. По телефону точнее не определить. Потом сказала, что я невозможный, что вернуться никогда не поздно и что моя комната никуда не делась. Я ответил, что комната пусть стоит, а я останусь. Она промолчала.

— Хорошо. — сдалась, наконец, девушка. — Тогда слушай сюда. Сходи в магазин. Как все нормальные люди. «Семишагов» — круглосуточный. Мы там были, помнишь? Деньги я тебе отправляла. Не потратил еще?

— Пока нет.

— Отлично. В сумке, между прочим, лежит плитка. Электрическая, маленькая. И кружка. Пол-литровая. В горошек. В такой можно и кипятить, и варить, и по морю ходить. Так что не пропадешь. Не пропадешь же?

— Ты положила мне плитку?

— Я тебе много чего положила. Ты сумку-то разбирал вообще? Там аптечка, нитки… В общем, разберешь — увидишь.

Дальше мы говорили минут десять ни о чем: про уроки, про ее смену, про то, что Влад опять застрял в институте. Содержательной информации в разговоре не наблюдалось никакой. Тем не менее к концу беседы Психо доложил, что тревога в голосе собеседницы упала с семидесяти четырех процентов до сорока одного. Выходит, разговор ни о чем — тоже инструмент. Просто я его до сих пор считал браком производства.

— Спокойной ночи, Ром. — попрощалась в итоге Лена. — В магазин сходи, я серьезно.

— Схожу. Спокойной ночи.

Отключилась она не сразу: еще секунды три в трубке слышалось дыхание. Скорей всего, искала на экране нужную кнопку.

Перед вылазкой я заглянул в учительскую. Вечерний ритуал сложился у меня четко, и нарушать его я не планировал. Так что: компьютер, педагогические форумы и статьи про сущностей. Пропорции по обстановке.

Сегодня педагогическая ветка выдала тред «Классное руководство: как выжить». Сорок страниц. Люди со стажем больше всей моей жизни писали, что главное — не тащить работу домой. И уже через два сообщения признавались, что проверяют чаты класса из отпуска. Я законспектировал два приема и одну типовую ошибку.

Потом перешел к сущностям. Теперь к японским.

Статья называлась «Кэра-кэра-онна, смеющаяся женщина». Екай в облике рослой хохочущей дамы. Является на чужой смех и кормится чужой радостью, а селится там, где людям бывает хорошо: у веселых кварталов, чайных, мест свиданий. Если радости долго нет, устраивает мелкую пакость. Или крупную. А может свести с ума и захихикать до смерти. Такая себе тетя.

К статье прилагались гравюры. Женщина на них хохотала, запрокинув голову, и рот у нее занимал примерно треть лица.

Концепцию я оценил с практической точки зрения. Существо с подобной диетой в моем обществе обречено голодать.

Хотя с недавних пор у меня целых две эмоции. Глядишь, на бульон наскребется.

[ Последний прием пищи зафиксирован в 13:20. Текущий энергодефицит — порядка пятисот килокалорий.]

— А просто сказать «ты голодный» нельзя было?

[ Я сказал точнее.]

С таким спорить сложно. Я выключил компьютер и отправился в путь.

Парадный выход я отмел сразу. Сигнализация, металлодетектор с камерой и вопросы без адекватных ответов. Зато под лестницей первого этажа имелась служебная дверь с вполне обычным замком. Она выводила во внутренний дворик — маленькую площадку младшего крыла с деревянным грибком, двумя качелями на цепях и разметкой классиков, стертой до одной клетки. Поребрик по периметру кто-то заботливо покрасил белым поверх старого белого. Из дворика сквозной проход вел к забору.

Забор я взял с первой попытки. Тело разобралось раньше, чем я успел выбрать технику. Руки сами нашли перекладину, а нога — упор. Хорошо, что учебные заведения не обносят колючей проволокой и не минируют подступы.

Пока что не обносят и не минируют. Кто знает, что дальше взбредет в светлые головы наших чиновников.

До «Семишагова» я добрался за считаные минуты. Все-таки располагался он в одном дворе со школой и с домом Вороновых. Магазин работал круглосуточно и в десятом часу вечера стоял полупустым. Прежде я уже бывал здесь с Еленой и Владом в статусе сопровождаемого. Теперь вошел один, взял корзину и впервые в жизни отправился тратить деньги по собственному усмотрению.

Ощущалось это никак. Но Корсаков мог бы мной гордиться.

Полка с хлебом занимала четыре метра. Из них мне подходило сантиметров семнадцать: «Дарницкий», пятьдесят девять рублей, годен до пятницы. Рядом лежал практически такой же кирпичик, но с приставкой «премиум», за сотку с лишним. Разницу между ними магазин пояснять не стал. А мог бы.

Дальше по проходу обнаружилась стойка с уцененной обувью. Резиновые тапки, шлепанцы, пара кроссовок без коробки. И кеды, выглядевшие так, будто их сожрал и высрал страдающий несварением гиппопотам.

Я остановился.

Девятьсот рублей. Это восемь процентов от суммы на моей карте. Или где-то три дня еды. Или одна задача из тех, что записаны у меня на четверг.

Хм…

— Психо. Задание по Орлову. Если я просто куплю ему кеды и отдам, проблема исчезнет?

[ Уточни формулировку критерия.]

— «Помочь добыть обувь. Способ любой, не унижающий получателя».

[ Тогда ответ зависит от способа передачи, а не от факта покупки. Оценивать буду по нему.]

— Спасибо. Исчерпывающе.

[ Всегда пожалуйста.]

Я поволок корзину к бакалее.

— Роман Дмитриевич! Здрасьте!

Возле тележки, груженной с горкой, стояла Катя из пятого «Б». Та самая, «странная», с двумя косичками. Она подпрыгнула на месте, замахала рукой, едва не уронив с полки макароны, и на всякий случай поздоровалась еще раз:

— Здрасьте!

— Здравствуй, Катя.

Брови у нее взлетели на макушку, углы рта растянулись к ушам, а глаза заблестели, словно отмытые до блеска мячи для гольфа. Девочка резко рванула ко мне, но замерла буквально в шаге, заведя руки за спину и раскачиваясь с пятки на носок. При этом она неотрывно смотрела мне прямо в лицо.

— Ставлю сто приседаний пистолетиком против двух подтягиваний, что она рада. Непонятно только чему.

[ Радость — вероятность 92%. Прогресс. Распознавание выполнено по внешним признакам, до запроса. Начисления не предусмотрено.]

— То есть когда угадываешь ты, ты молодец, а когда я — пошел нафиг?

[ Я не угадываю.]

Рядом с тележкой стоял мужчина в куртке по погоде. Обручальное кольцо, отсутствующий взгляд, опущенные плечи. Отец, судя по всему.

— Добрый вечер. — кивнул он.

— Добрый. — кивнул я в ответ.

— А мы вот продукты покупаем! — сообщила Катя так, будто это требовало немедленного оглашения. — На всю неделю! А вы?

— А я на один день. Экспериментальная модель хозяйства.

Она засмеялась, хотя шутки я в свою фразу не закладывал. Отец тронул ее за плечо, и они покатили к кассам. Катя дважды обернулась и оба раза помахала.

[+1 к Социальному взаимодействию.]

— За что?

[ За корректный контакт с учеником вне школы. Родители ценят предсказуемых учителей.]

Ладно. Плюс есть плюс.

Телефон зазвонил, когда я выбирал между гречкой быстрого приготовления и рисом с надписью «просто добавь воды». Номер Влада.

— Ром! Ты как? Мне Лена все рассказала. Прихожу домой, а тебя нет!

— Я в магазине. Покупаю еду.

— А. Ну да. Логично. — он шумно выдохнул в трубку. — Слушай, я чего звоню-то. Ты как вообще… воспринял? Ну, про Лену. Что она… что вы…

— Нормально воспринял. Родство подтверждено экспертизой, не вижу причин для дополнительных проверок.

— Ром, я серьезно.

— И я серьезно. Все в порядке.

Влад помолчал. Потом заговорил быстрее и тише:

— Ты извини, что я молчал, ладно? Долго, я знаю. Я боялся, честно. Не за себя даже, за проект. Информация же не рядовая, а ты только приживался, и если бы сорвалось… В общем, я не скрыть хотел. Просто отложить. Это другое. Ну, в том смысле, что…

— Принято. — вклинился в его поток сознания я.

— Что принято?

— Извинение. Ты объяснил, я согласился. Претензий нет.

— Вот за что я тебя люблю, Ром, так это за формулировки. — хмыкнул он. — И что съехал — правильно. Я только за. Тем более если Психо посоветовал. Он ерунды не скажет. Алгоритм так устроен, что… Ай! Лена! Ты чего?

В трубке зашумело. Судя по звуку, Елена находилась в пределах тычка локтем.

— Да, главное же! — Влада прорвало, как трубу в марте. — Мы твою выгрузку разобрали! Ну, данные первой эмоции. Ром, там такое! Три ночи сидели! У нас наконец сдвинулся интерфейс мозг-компьютер, понимаешь? Данные лежали не в мозге! Мозг просто знал, куда смотреть. Я тебе потом покажу. Это переворачивает вообще все!

— Влад.

— А?

— Ты сказал «данные лежали не в мозге». А где?

— Ну это… фигура речи такая. Долго объяснять. В субботу на графиках увидишь! Лена, ну дай договорить, я же только…

Трубку у него отобрали.

— Спокойной ночи, Ром. — сказала сестра голосом, похожим на точку в конце абзаца. — Этому энтузиасту завтра к восьми. Не слушай его, ложись.

— Спокойной ночи.

Я убрал телефон и посмотрел на пачку гречи. Фигура речи. Возможно. Только это далеко не первая фигура речи, проскользнувшая в речи простого питерского ученого.

Простого ли? И ученого ли вообще?

— Психо, сохрани фрагмент разговора.

[ Куда?]

— Туда же, куда остальные аналогичные случаи. Как договаривались.

[ Сохранено.]

На кассе самообслуживания я выложил хлеб, упаковку соли, четыре банки консервов, гречу, чай и печенье со сроком годности длиннее моего трудового договора. Готовку я отложил до лучших времен. Мне кулинарные навыки с нуля осваивать, а ужин требовался уже сегодня.

Сумма вышла на сто двадцать рублей меньше расчетной. Чек я сложил вчетверо и убрал в карман. Первый документ, подтверждающий, что я что-то решил сам.

[+2 к Адаптации. Самостоятельная закупка выполнена, бюджет соблюден.]

— И на том спасибо.

Обратно шел тем же маршрутом, с паузой у забора. Пришлось пропустить собачницу. Мужчина с пакетом, штурмующий в темноте школьное ограждение, как Агамемнон Трою, стал бы для нее событием вечера.

В каморке я достал из сумки выданное Еленой постельное белье и застелил диван. Больше стелить было нечего. Не на бильярдном же столе спать. Жестко, да и шар может угодить не в ту лузу.

Дальше — подношение. Я добыл блюдце, насыпал горсть соли и уложил сверху два куска хлеба. Открытым оставался вопрос размещения. Бор сказал: на подоконник. Такой в моем жилище имелся ровно один — наверху, в двух этажах над головой, на краю глухой шахты, где раньше проходила лестница.

Инструкция не предусматривала отсутствия альпинистской подготовки, так что я поставил блюдце на пол за дверью и решил, что жильцы, если такие имеются, оценят намерение.

Перекусил сам. В ход пошла консерва с хлебом и пара печенек. Запил вскипяченной на плитке водой с засыпанной туда же щепоткой заварки. Психо сказал, что до мишленовского повара мне не хватает примерно семи тысяч ОА. Кажется, это много.

Дальше по списку шла гигиена. Душа в школе не предусматривалось, а я за день отбегал шесть уроков и перетаскал несколько коробок бумаги. Полотенце имелось, мыло тоже, а учительский туалет на первом этаже я опробовал еще в первый день. Полноценной помывки раковина не обещала, но в условиях полулегального размещения сойдет и так.

Я разделся, настроил теплую воду, намылил самые важные места и лицо. Хотел уже было смывать, как вдруг меня кто-то толкнул. В левое плечо. Несильно, но неожиданно. На мокрой плитке этого вполне хватило, чтобы упасть на пол и приложиться локтем о трубу.

— Эй!

Я поднялся, держась за раковину. Второй толчок пришел в спину, между лопаток, и пол снова принял меня в свои холодные кафельные объятия. На этот раз досталось бедру. С намыленным лицом обзор стремился к нулю, и я попытался промыть глаза на ощупь, но поскользнулся и опять рухнул вниз. Как будто бы даже сам. Но это не точно.

— Бор? — спросил я у помещения. — Если это входит в посвящение домового, то в договоре такого пункта не значилось.

Ответом стал смех. Высокий, заливистый и похожий на детский. Меня пребольно дернули за волосы, и смех поплыл прочь, становясь глуше и глуше, пока не утек куда-то в вентиляционную решетку.

Вспомнился наказ Бора не закрывать вентиляцию. Правда, говорил он про удушение, а не утопление. Опять ошибся?

Домылся я быстрыми скупыми движениями, держа наготове туалетный ершик в качестве оружия самообороны. Вокруг никого не обнаружилось. Но зато весь туалет — пол, стены и зеркало — покрывала вода вперемешку с мыльной пеной. Будто здесь купали собаку. Крупную. И против ее воли.

— Психо. Версии.

[ Наиболее вероятное объяснение: в здании остался один из учеников. Скрытное пребывание, шалость.]

— Ребенок. В школе. Ночью.

[ Остальные гипотезы статистически незначимы.]

— То есть по зданию, где я расхаживаю в неглиже и с мыльной мордой, всю ночь бегает несовершеннолетний?

[ Ты находился в туалете. Голым.]

— Спасибо, я заметил. Знаешь, как это оформляется в протоколе? Даже статью подбирать не надо. Галине Сергеевне на этот раз и подбрасывать ничего не придется.

Психо не ответил, и я счел молчание согласием. А мне пришлось брать тряпку и возвращать туалет в исходное состояние. Так сказать, избавляться от улик.

— А камеры в коридорах? Если по школе кто-то бегает, то на них он точно попал.

[ Можешь запросить запись у директора.]

— То есть подойти к Людмиле Анатольевне и попросить пленку за ночь. Объяснив, зачем. Класс.

[ Формулировку подбери сам. У меня по этой части ограниченная компетенция.]

— У тебя по всем частям ограниченная компетенция.

За работой вспомнилось задание с душевыми. Тридцать ОА. Раньше эта строчка лежала в списке мертвым грузом, но теперь ее приоритет подрос на несколько пунктов. Вот только идей по исполнению не прибавилось.

У каморки меня ждало продолжение ночных приключений. Блюдце стояло на месте, но соль из него оказалась щедро рассыпана по коридору. Хлеб пропал. Оба куска.

Я постоял, разглядывая композицию. Мышей в школе я не встречал ни разу. Но других версий у меня не имелось, а спать хотелось сильнее, чем разбираться. Я подмел соль, отнес совок в туалет и вернулся к себе.

Дверь я запер изнутри. На два оборота.

Спать мне в ту ночь никто не мешал.