Секунд через сорок из столовой вывернула целая процессия. Впереди с видом конвоира шагала Варя, а за ней плелись четверо ее одноклассников. Этих я запомнил по журналу. На субботник они не пришли: двое сослались на секцию, один на бабушку, а четвертый принес записку с шестиконечной звездой и загадочным словом «шаббат». Замыкал колонну, как ни странно, Гусев, хотя я вроде ясно сказал людей с субботника не брать.

— Роман Дмитриевич, вот! — отчиталась Варя, вытянувшись по стойке смирно, и разве что честь не отдала.

— Вижу. Спасибо. Итак, вьюноши. Вот эта куча бумаги должна за перемену оказаться там, где ей положено.

Вьюноши посмотрели на коробки. Потом друг на друга. Потом на меня. И заозирались, явно выискивая скрытую камеру и ведущего программы про розыгрыши.

— А чего сразу мы-то? — спросил бабушкин внучек.

— Потому что у вас четверых висит долг по ОБЖ. Одноклассники его в субботу уже отработали. Подъехала ваша очередь.

— Так это… мы же не подписывались.

— Никто не подписывался. Просто одни таскали грабли, а другие сидели у бабушки. Бабушка, кстати, как себя чувствует?

— Нормально. — насторожился парень.

— Передавай привет. Берем по коробке и шнеля-шнеля.

— Стоп-стоп-стоп! — дожевывая что-то, поднял ладонь Гусев. — Роман Дмитриевич, а мой-то зачет? Вы в субботу говорили, что решите.

— Почти решил. Сегодня закрою вопрос окончательно.

— Точно?

— У тебя есть основания мне не доверять?

— Нету. — признал Гусев. — Просто вы так и в субботу говорили.

— В субботу я говорил «решу». А сегодня говорю «сегодня». Прогресс налицо. Ты, кстати, зачем пришел вообще?

— Так у меня это… — замялся парень. — Еще по труду там…

Ах ты хитрая ты жопа! Вроде дуб дубом, а смекалка на месте.

— Посмотрим, что можно сделать.

— Спасибо, Роман Дмитриевич! Вы лучший!

Десятиклассники переглянулись и, судя по опустившимся плечам, признали мою логику неопровержимой. Но некоторое оживление тоже присутствовало. Варя же тем временем подошла ближе и понизила голос:

— Роман Дмитриевич, а вы в курсе, что Костя ушел? Из школы. С рюкзаком. Я в окно видела.

— Не в курсе. Я займусь. — я кивнул на штабель. — Но сперва с этим.

— Хорошо.

Так, рабочие руки нашлись. Оставался пустяк: выяснить, куда все это добро нести. И тут я тоже знал, что делать. Точнее, у кого спрашивать.

В приемную мы вошли всемером. Хотя скорее вошел только я, а остальные утрамбовались следом, отчего в помещении сразу стало тесно. Анжела Владленовна сидела на своем месте, а возле ее стола с какими-то бумагами стояла директор, одетая на этот раз в строгую юбку и… розовую кофточку с чем-то пушистым. Их разговор мы, судя по всему, прервали на середине.

— Снова здравствуйте. — произнес я, старательно копируя манеру и интонации Кирилла. — С вами школьная спасательная бригада канцелярского назначения. Из лучших побуждений и по доброте душевной мы готовы решить проблему с бумагой у лестницы. Ах, если бы только кто-то сведущий подсказал нам, куда ее нести!

Людмила Анатольевна посмотрела на меня, потом на выстроившийся за моей спиной отряд, потом снова на меня. Взгляд ее задержался чуть дольше, чем требовала ситуация. Затем она молча кивнула, забрала со стола папку и ушла в кабинет, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Одобрение — вероятность 64%.

Гусев запустил ладонь в вазочку с леденцами.

Анжела Владленовна отложила ручку и развернулась к нам вместе со стулом.

— Так-так. — голос у нее опустился до того самого бархата, от которого утром у Аркадия Борисовича распрямлялась спина. — Какие люди. И все такие взрослые.

Взрослые люди за моей спиной синхронно перестали дышать. «Внучек» покраснел от воротника вверх, как градусник. Гусев, судя по звуку, проглотил леденец целиком. Возможно, вместе с фантиком.

— Такая представительная делегация. Вы ведь ко мне не просто так?

— Мы… Мы по бумаге… — кое-как выдавил из себя Жека, причем на октаву выше, чем разговаривал в коридоре.

— По бумаге. — женщина кивнула так, будто ей сообщили что-то чрезвычайно интересное. — Серьезное дело. И серьезные исполнители, сразу видно.

Исполнители окончательно утратили дар речи. Я уже не первый раз наблюдал манеру общения Анжелы Владленовны, и должен признать, на шестнадцатилетних подростков действовала она безотказно. Мальчишки реагировали еще хуже, чем я в первый раз.

Вот только теперь-то уж я пришел во всеоружии! Правда, все так же одолженном у Кирилла Андреевича, но кто считает. Точно не я.

— Анжела Владленовна, вы недооцениваете масштаб трагедии. — я выдержал паузу той же длины, какую не так давно наблюдал у информатика. — Двадцать коробок. Двести с лишним килограммов. Это сражение масштаба наполеоновских войн, и нам нужны лишь координаты Ватерлоо.

Краем глаза я глянул на своих подшефных. Мальчишки испытывали практически одинаковые эмоции, которые одним сообщением вывел мне Психо:

Смущение — вероятность 84–91%. Уважение — вероятность 61–70%.

К кому уважение? Ко мне, что ли?

Секретарь смотрела на меня. Я на нее. Пауза затянулась, но не оборвалась, потому что обрывать ее я не собирался.

— Координаты. — повторила Анжела Владленовна, и в уголках ее губ что-то дрогнуло. — Что ж. Их есть у меня.

Она придвинула листок и начала быстро писать, проговаривая вслух:

— Десять коробок — в лаборантскую информатики, это третий этаж, почти посередине. Шесть — сюда, в приемную, вот в этот угол. Четыре — в учительскую, там принтер тоже не святым духом питается. Все.

Листок она протянула не мне, а Варе. Логично. Командовать погрузкой предстояло старосте.

Варя приняла его двумя пальцами, за самый краешек. Прочла. На чтение трех строчек у нее ушло заметно больше времени, чем требуется человеку, читающему по слогам. Потом она сложила бумажку вчетверо и убрала в карман джинсов.

— Я запомнила. — сообщила она голосом, показавшимся мне несколько механическим. Как у робота. — Пойдемте.

Чего это она. Обычно ей поручения только в радость. Не выспалась, что ли? Вторник, шестнадцать лет, скалолазание по вечерам. Со всеми бывает.

Дальше началась физкультура. Внеплановая, безотчетная и с элементами пауэрлифтинга. Шварценеггер бы одобрил.

Парни взялись бодро, и первая же ходка стерла с их лиц остатки смущения. Десять с лишним килограммов заявили о себе на середине маршрута: груз перехватывался на колено, на бедро, на плечо, а иногда и на голову в лучших индийских традициях. «Внучек» держал ношу перед собой на согнутых руках, словно невесту в загсе.

Я взял две коробки сразу. Пластик врезался в кожу еще на лестнице, а к лаборантской ладони горели так, будто их терзали циркулярной пилой. На обратном пути я разминал их об олимпийку. Терпимо. Бывало и хуже. Наверное.

На втором заходе парни начали поглядывать на меня, потом друг на друга, а потом снова на меня. Разговоры прекратились сами собой, и темп вырос. Психо зафиксировал рост уважения чуть ли не до девяноста процентов. Без понятия, что это за механизм, но он работал на нас, а такое главное не испортить. Лучшее — враг хорошего. Девиз, который забывает каждый первый рационализатор.

Последнюю коробку Гусев уронил. Стяжка лопнула, крышка отскочила, и пачки разъехались веером по половине коридора.

— Она сама! — открестился Гусев, глядя на дело рук своих.

— Конечно, сама. Собирай.

— Я и собираю. — он присел, сгреб три пачки, и верхняя тут же спланировала обратно на пол. — Вот, видите? Сама!

Успели мы под самый звонок. Последние две коробки заносили в учительскую чуть ли не под трель, и парни рванули на урок, тряся на ходу ладонями.

+2 к Адаптации. +1 к Социальному взаимодействию.

— Роман Дмитриевич, вы решили насчет турслета? — спросила Варя, задержавшись возле меня. — Завтра последний день. А мне еще заявку подать нужно.

Турслет. Лемболово. Октябрь, палатки, и активисты из моего класса на дикой природе.

Про турслет я забыл. Даже не отложил на потом, а начисто забыл, как будто кто-то стер файл из моей головы за ненадобностью. Учитывая мою историю болезни, шутка вышла так себе.

-1 к Социальному взаимодействию.

— Подойди завтра, хорошо?

— Точно-точно? Завтра край.

— Варя. Я помню.

— Свежо предание. — хмыкнула староста и убежала.

Пятый урок, восьмиклассники и низкий старт прошли в штатном режиме, если не считать того, что свисток я подносил к губам красными натруженными пальцами.

На большой перемене я вернулся в приемную. Отчет полагается сдавать заказчику, даже если заказчик ничего не заказывал.

— Анжела Владленовна, Ватерлоо пал. Все так, как вы и хотели.

— Я видела. — она отложила ручку. — Быстро вы. Завхоз меня с пятницы завтраками кормит.

— У завхоза нет десятого класса.

— У завхоза много чего нет. — женщина чуть качнула головой и поправила выбившуюся из прически прядь. — Спасибо, Роман Дмитриевич. Это было… неожиданно.

Тон у нее определенно стал сегодня на пару делений теплее утреннего. До показателей первой недели еще не дотягивал, но динамика прослеживалась положительная.

Секретарь пододвинула ко мне вазочку с леденцами:

— Угощайтесь.

— Спасибо, воздержусь. Я все еще не уверен, что они не отравлены.

Анжела Владленовна засмеялась. По-настоящему, на одном выдохе, как утром с Аркадием Борисовичем.

— Вы удивительный человек, Роман Дмитриевич.

— Мне говорили. Правда, другими словами.

[ Зафиксирован прогресс задания «Наладить отношение с Анжелой Владленовной». Текущее значение: 45%.]

Ага. Проснулся. Полдня тишины, а стоило отказаться от конфеты — сразу проценты.

— Да, чуть не забыла. — секретарь достала из лотка тонкую стопку листов и протянула мне. — Талоны на питание по вашему классу на новый период. Подпишите и раздайте через старосту.

— Хорошо.

Развивать успех задания я решил в другой раз, чтобы ненароком не запороть прогресс. Все-таки я прекрасно осознавал, что не каждый человек может долго выдерживать общество психа вроде меня.

А потому я свернул листы в трубочку, убрал их во внутренний карман олимпийки и вышел, на ходу посмотрев на часы. До конца большой перемены оставалось двенадцать минут, а мне еще предстояло каким-то образом перехватить ОБЖшника. Значит, на второй этаж, к мастерской, и желательно бегом.

На лестнице между первым и вторым меня перехватили.

— Роман Дмитриевич! — Алена, держась за перила, спускалась мне навстречу и улыбалась во все тридцать два. — А я как раз думала, куда ты пропал. Пойдем обедать? Сегодня гороховый суп, я узнавала.

— Не могу. Тороплюсь.

— А после? Я могу занять…

— У меня дело на весь урок. Извини.

— А. Ну да. Конечно… — она кивнула, поправила блузку, хотя та и так сидела идеально, и развернулась, пропуская меня в потоке несущейся мелкотни. — Тогда в другой раз, беги.

И сама устремилась вниз, перебирая ступени куда быстрее, чем раньше.

Вывод напрашивался простой и очевидный. Проголодалась. Видать, большая поклонница школьного разваренного в кашу горохового супа с гренками. Блюдо весьма на любителя. Но я все равно мысленно пожелал ей приятного аппетита и побежал наверх, скользя в запахе моря, оставшемся на лестничном марше.

Приятный аромат.

К мастерской я подскочил ровно в тот момент, когда в замке повернулся ключ.

— Петр Николаевич!

Трудовик обернулся. Сухой, жилистый, на полголовы ниже меня, в синем засаленном рабочем халате. Из-под воротника торчала клетчатая рубашка, на носу — очки, на плече — сумка, с выглядывающим из бокового кармана пучком зеленых черенков, замотанным во влажную газету. Руки он вытирал на ходу, и по ним читалась вся трудовая биография: заусенцы, въевшаяся морилка, длинный белый шрам через костяшки.

— О. Физкультура! Генина смена. — мужчина глянул на наручные часы, а потом на меня. — Если вы насчет ведомости, то я ее сдал.

— Я насчет другого. Найдется пять минут?

— Пять минут найдется в четверг. — часы удостоились второго взгляда. — Автобус у меня, молодой человек. В десять-пятнадцать был утренний, следующий в двенадцать-пятьдесят, и на нем я планирую сидеть у окна. А вам разве не пора в столовую? Или, скажем, скакалки пересчитать?

— Скакалки пересчитаны. У меня окно до седьмого урока, так что время есть. Вопрос в вашем.

— Ишь ты. — он смерил меня еще одним взглядом. — Ладно, излагайте. Но коротко.

— У десятого класса долги по вашим предметам. Я обещал им закрыть их в обмен на общественно полезный труд, и они его уже отработали. Дело за малым — мне нужно, чтобы вы поставили зачеты. Готов предложить что-нибудь взамен.

Заготовок у меня имелось три штуки, включая заход через больную спину, и ни одна не понадобилась. Психо в свое время утверждал, что честность статистически дешевле. Похоже, в кои-то веки его статистика совпала с реальностью.

Петр Николаевич помолчал, глядя на меня снизу вверх, и в третий раз посмотрел на часы. Что-то в них его, видимо, убедило.

— Двенадцать-пятьдесят… — повторил он со вздохом, будто прощаясь с местом у окна. — Поеду на следующем. Заходите.

Он отпер дверь обратно и щелкнул выключателем. Под потолком рядами загорелись лампы, и половина начала неистово моргать, словно подмигивая в эпилептическом припадке. Который мог бы случиться у какого-нибудь неподготовленного психа. Но не у меня. Я же уже почти нормис.

Внутри пахло опилками, лаком и почему-то яблоками. Вдоль стены выстроились верстаки с тисками, а над ними на щитах висел инструмент — каждый на своем гвозде в нарисованном контуре. На стенде у двери соседствовали график кружка, объявление о конкурсе скворечников и плакат по оказанию первой помощи при поражении током. Судя по расположению, поражение током планировалось сразу после скворечников.

— Ну. — трудовик-ОБЖшник поставил сумку на верстак и поправил очки. — Теперь подробно. Что за труд, кто отрабатывал и почему я об этом узнаю последним.

Я изложил подробно: субботник, чужой газон у погоревшего дома, сегодняшняя бумага, моя попытка застать его в понедельник. Петр Николаевич слушал, разбирая на столе какие-то бруски, и кивал в такт.

— Газон, значит. — подытожил он. — Видел я тот газон. Прилично сделали, поди ж ты. Ладно, физкультура. Скажу честно: эти долги мне самому, как гвоздь в ботинке. Там же не программа, а проект. Творческая, понимаешь, работа. Они мне в мае сдали шесть табуреток, на каких сидеть страшнее, чем…

— Прошу прощения, но я обещал закрыть ОБЖ. — аккуратно перебил я. — Труд — только Гусеву.

— ОБЖ? Ну там тоже забот хватает. Они мне по группам планы эвакуаций делали. С замером этажей. А на первом лестницу перекрыли и… и вот таскается этот хвост с мая. А возиться с балбесами мне охоты никакой. У меня дача. Отработали? Отработали. Все, закрыто. Давайте список.

— Список дам. Сейчас напишу. Есть листочек?

— Ишь ты! Быстрый какой! — хмыкнул мужчина. — У меня встречная просьба будет. Поможете станок починить. Токарный, вон тот, у окна. Там вдвоем надо: одному держать, другому крутить. Самому никак. Ученикам такое не доверишь — потом пальцы по всему классу собирать. Опять.

— Опять?

— Шутка.

Пауза после этих слов повисла длинноватая для шутки. Ну да не мое дело.

Станок оказался токарным по дереву, годов выпуска примерно брежневских. Задняя бабка у него не фиксировалась, и все лечение сводилось к тому, чтобы один человек удерживал кожух, пока второй, лежа на полу, затягивает разболтанный крепеж в позе, не предусмотренной природой для человеческого скелета.

Держал я. Крутил Петр Николаевич. Разговор шел кусками, от усилия к усилию.

— Левее возьмите… во-от так. ОБЖшника нам, между прочим, лет пять обещают. Отдельного.

— И как?

— И кряк. Никак. Совмещаю. — снизу донеслось кряхтение и скрежет. — Раньше тут четыре станка стояло. Теперь полтора. Этот вот — половина.

— А вторая половина где?

— Вторая половина, молодой человек, ушла туда же, куда пол-этажа на первом. — он выбрался из-под станка, сел на пятки и вытер лоб запястьем. — Вы человек новый, вам простительно не знать. Держите крепче, еще два оборота… Был у нас до Людмилы Анатольевны директор. Деятельный мужчина. С размахом. С амбициями. Решил себе на первом этаже дворец построить. Сауна, бассейн, зимний сад, бильярдная на четыре стола.

— Бассейн?

— Ну а как же. Мне монтажник рассказывал, лично трубы видел. Четырехметровой глубины чаша, с подсветкой. А чтобы народ мимо не шастал, он взял и лестницу целиком выпилил. Между первым и вторым. Пришел я как-то в понедельник — а лестницы нету. Учителя, значит, в обход через вторую, дети в обход, а ему нормально, у него отдельный вход планировался. С колоннами.

— И где теперь этот директор?

— А кто ж его знает. Говорят, в Сочи, санаторием руководит. — Петр Николаевич снова полез под станок. — Оборудование тогда списали половину, под шумок. И станки мои туда же уехали, на этот его дворец. Может, он на них сейчас балясины точит… Так, отпускайте потихоньку. Потихоньку, я сказал!

Я отпустил потихоньку. Бабка держалась.

История получалась занятная. В версии Людмилы Анатольевны фигурировали кабинет, диван и двадцать кубометров пустоты, а бассейнов, зимних садов и колонн не значилось. Либо кто-то из них ошибался, либо привирал, либо всего понемногу. Уточнять я не стал. В том числе потому, что человеку, живущему внутри обсуждаемого «дворца», задавать наводящие вопросы не с руки.

— Давайте список. — сказал трудовик, поднимаясь и отряхивая колени. — Кого там закрывать?

Я продиктовал по памяти фамилии с субботника и добавил сегодняшних, включая Гусева. Петр Николаевич записал их карандашом на обороте какого-то чертежа, перечитал, хмыкнул и убрал листок в нагрудный карман.

— Гусеву передайте, чтоб табуретку все-таки доделал. Не для зачета. По совести.

— Передам.

— Ну и все тогда. — он подхватил сумку с черенками. — Приятно, знаете, иметь дело с человеком, у которого руки не из карманов растут. Заходите, если что. — трудовик тыльной стороной ладони хлопнул себя по шее.

— Не пью. — мгновенно отозвался я.

— Ишь ты. Ну и правильно. Но с Геной повеселее было.

+4 к Адаптации. +2 к Социальному взаимодействию.

Эх, опять эмпатия отстает.

Руки я отмывал в туалете дальше по коридору. Машинное масло с металлической пылью покидать меня не желали категорически, а мыло в мыльнице походило на всплывший по весне труп, так что отдирал я их чуть ли не зубами, попутно глядя, как серая вода закручивается в слив. Но, вроде, справился.

В столовую я спустился в четверть второго.

Шел шестой урок. Зал стоял пустой, и кое-где стулья уже подняли на столы ножками вверх. С кухни доносился грохот противней и обрывки радио. На раздаче мне без энтузиазма выдали гороховый суп, оказавшийся к этому часу скорее гороховым пюре, второе и компот.

Алены не было. Ни за учительским столом, ни за каким-либо еще.

Я приземлился возле сцены и пообедал в одиночестве. На вкус еды одиночество не влияло, на скорость трапезы тоже, так что с практической точки зрения потерь не наблюдалось. Тем не менее я дважды посмотрел на дверь. Зачем? Да Фрейд его знает.

Времени до седьмого урока оставалось прилично, и я достал из внутреннего кармана талоны. Подписать сейчас, сегодня-завтра раздать через старосту и одной заботой класрука меньше.

Три листа, размеченных для разрезания. Сверху каждого талона — герб, номер и срок действия. Ниже — фамилия ученика и основание. В прошлый раз такие же бумажки мне подсунула Варя, и я подмахнул их не глядя. Она тогда еще старательно не произносила вслух двух слов, набранных в последней графе мелким казенным шрифтом.

Теперь я эти слова прочитал. На каждом листе. И один из них задержался в моих руках дольше прочих.

Орлов Константин. Малообеспеченная семья.

Кеды, зашитые суровой ниткой и густо замазанные клеем. Толстовка с вытянутым воротом, одна и та же изо дня в день. Носок с дырой на пятке, выставленный сегодня на всеобщее обозрение. И реплика Вари, произнесенная едва слышно, и понятая мной со скоростью дорожного катка.

У него других нет.

Обида — вероятность девяносто семь процентов. Причина — смех одноклассников. Метод решения — поговорить с весельчаками. Версия стройная, самозадание выдано, дедлайн назначен.

Молодец, Роман Дмитриевич. Садись, два.

— Психо. Правка к самозаданию.

[ Слушаю.]

— Критерий выполнения заменить. Смех не имеет значения. Новый критерий: помочь Косте добыть обувь. Способ… – я задумался. — Любой, не унижающий получателя.

[+1 к Эмпатии. Критерий изменен. Награда прежняя: Ноль.]