Делились почти как в прошлый раз. Я и Антон по очереди. Только теперь Антон настолько чувствовал свое превосходство, что не стал брать сразу троих и даже позволил мне начать первым. Ну прям подарок с барского плеча.

Я выбрал Милану Каунис. По разным соображениям.

Антон взял Костю Орлова. Не иначе, впечатлился его успехами в баскетболе.

Я стал брать ребят, пришедших на субботник, а Антон… Ну, видимо, тоже придерживался какого-то принципа.

В итоге команды сформировались довольно быстро, и в моей оказались обе Кати, Гусев, Паша Семенов, четверо мальчиков разной степени спортивности и Варя, честно предупредившая, что играет плохо, но зато может громко и четко вести счет.

Паша выбрал свою позицию сам.

— Роман Дмитриевич, я на воротах.

— Ты же в четверг тоже в защите стоял.

— Ну вот мне и понравилось. — Паша натянул перчатки, принесенные мной из тренерской, и хлопнул ладонью о ладонь. — Не пройдут!

Пухлый Паша по прозвищу Паштет, ростом мне по плечо и шириной примерно в половину ворот, стоял в раме и выглядел абсолютно счастливым человеком. Психо выдал ему по этому поводу восемьдесят восемь процентов чего-то положительного.

Мне за них ничего не начислили, так что я похвалил себя сам.

Играли двадцать пять минут.

Мяч отскакивал от игроков, стен, матов, шведской стенки и один раз даже угодил в лампу под потолком, после чего мы полминуты стояли и смотрели, упадет она или нет.

Не упала.

Антон играл действительно здорово! Он отдавал пас раньше, чем на него нападали, и дважды за три минуты оказывался ровно в той точке, куда мяч прилетал через секунду. Пока остальные носились всей толпой от штрафной до штрафной, он экономил силы и двигался короткими рывками по три-четыре шага, всегда поперек чужого маршрута. Защитники сходились на него вдвоем, а он к моменту их встречи успевал избавиться от мяча, и они порой вообще врезались друг в друга. А на пятой минуте он принял мяч спиной к воротам, в толчее из четырех человек, и, не разворачиваясь, пяткой отправил его между чужих ног Косте на ход.

Про восемь лет он не наврал. Никто даже близко не подбирался к нему по мастерству. А я так вообще казался сам себе манекеном из магазина спортоваров.

Игра продолжалась. Счет, как и обещала, вела Варя. Вслух, громко и с манерой вокзального диспетчера.

— Четыре-один! Роман Дмитриевич, четыре-один!

— Спасибо, Варя, я вижу.

— А я на всякий случай. Вдруг вы собьетесь.

— Пять-один! — объявил Антон, закатав очередной гол.

— Не считается, ты задом наперед бил!

— Варь, в футболе нет такого правила.

— Значит, надо ввести.

К пятнадцатой минуте стало шесть-два, и второй забила Милана.

Про Милану Каунис нужно сказать отдельно. Неделю назад, на баскетболе, весь ее вклад свелся к тому, что я поднял ее за талию и подержал на весу, пока она клала мяч в кольцо. А в футболе выяснилось, что все ее недостатки внезапно стали достоинствами. Она бегала низко, разворачивалась и меняла направление с ловкостью куницы, и отбирала мяч у мальчиков на голову выше себя просто потому, что оказывалась ближе к земле. Там, где мяч, собственно, и находился.

Дважды она обокрала Антона, и на втором разе он даже остановился.

— Каунис, ты откуда такая?

— Из десятого, Антон, как и ты.

— Я в смысле, ты где так наловкалась?

— У меня три брата. — Милана пожала плечами и побежала дальше.

— Милана, я тебя обожаю! — заорал ей вслед Гусев.

— Марк, ты вообще-то в защите!

— Я могу защищаться и обожать одновременно! Одно другому не мешает!

К двадцатой минуте счет был уже восемь-три, и стало окончательно ясно, что мы горим.

Меня это, надо сказать, нисколько не смущало.

Неделю назад моя команда тоже проиграла, только с отставанием всего в шесть очков, что для баскетбола — мизер, и весь класс потом еще долго обсуждал ход матча. Сегодня нас возили, как хотели. Разница в счете была огромная, а орали, свистели и требовали судью на мыло ровно с тем же азартом.

Значит, дело не в счете вообще. Дело в том, что двадцать с лишним человек одновременно занимались одним и тем же и им это нравилось.

Отдельно я отметил, что как капитан за две попытки не выиграл ни разу. Отметил и отложил в сторону, потому что мяч в этот момент летел мне в голову.

Паша в воротах творил чудеса. Из восьми пропущенных четыре не взял бы никто, а в остальном он защищал створку всеми возможными способами и частями тела. Ногами, руками, животом, спиной, а один раз даже лицом, после чего с минуту сидел на полу и объяснял, что все нормально и он просто отдыхает.

— Паштет, дыши! — кричала Аделаида с интонацией прапорщика из «9 роты», зачем-то давя ему на грудь. — Дыши, я сказала!

— Отстань, я дышу.

— Ты не дышишь, ты сипишь.

— Это одно и то же.

— Это разные вещи, Паштет. Я, между прочим, в медицинский собираюсь.

В целом, на мой взгляд, все шло довольно хорошо, но за две минуты до звонка случилось то, из-за чего этот урок запомнился мне надолго. Да и остальным, думается, тоже.

Мяч ушел в аут от ноги Кати Ярош. Вбрасывал кто-то из мальчиков Антона. Вбросил коротко и неудачно, и мяч выскочил в центр, где никого не было.

Никого, кроме Кости Орлова.

Костя весь урок отыграл вполсилы. Бегал, отдавал пас, но излишне не напрягался. Иногда даже ходил шагом, из-за чего несколько раз получил нагоняй от капитана. Теперь же он принял мяч в центре зала, поднял голову и увидел перед собой свободное пространство.

И Костя рванул! Совсем не так, как бегал предыдущие двадцать минут. Плечи вперед, глаза горят, шаги — прыжки, а руки заработали словно крылья. С его ростом и комплекцией это выглядело как разгоняющийся мусоровоз, остановить который сможет только стена или штраф гаишника.

Двое моих попытались его перехватить и не успели.

Кто-то заорал.

Костя вышел один на один с Пашей. Пашины перчатки поднялись, ноги согнулись, и он сделался ровно вдвое шире, чем секунду назад.

А Костя вложил в удар всю душу. И может быть, даже больше. Он бил с размаха, с доворотом корпуса, и с каким-то хитрым подвыверотом, словно брал уроки у мастеров шаолиня, и теперь настал час показать всем свое мастерство.

Мяч прошел под перчаткой, вильнул боком и влетел в сетку.

А кед взорвался.

Именно взорвался — другого слова я подобрать не смог. Подошва разошлась от носка до середины с треском, с каким отрывают скотч. Только громче. Верх лопнул по боковому шву, а задник отлетел отдельно и проехал по паркету метра два.

Костя по инерции сделал шаг.

И встал.

Правая нога у него стояла на паркете практически босая. Синий носок, а в нем дыра на пятке и вторая на большом пальце. Крупная, с рваными краями.

Кто-то охнул. Несколько человек громогласно расхохотались, потому что взорвавшийся кед выглядел и правда эффектно. Другие аплодировали шикарному голу.

Вот только Косте было не до того.

Шея и уши у парня налились ярко-красным цветом, и пятна поползли под ворот толстовки. Плечи дернулись вперед и вверх, спина согнулась, и он стал ниже сантиметров на пятнадцать, будто пытался сложиться внутрь себя. Голова опустилась.

Костя присел на корточки и начал собирать ошметки обуви. Подобрал задник, поднял кусок подошвы, стянул с ноги остатки ткани с завязанным в бантик шнурком и, держа все это в охапке, прижал к животу.

По сторонам он не смотрел. Ни на смеявшихся, ни на ворота, ни на меня.

Потом он коротко всхлипнул, выпрямился, дошел до скамейки, шагая босой ногой прямо по обшарпанным доскам, схватил рюкзак и вышел прочь.

Дверью за собой он не хлопнул. Просто прикрыл.

А я стоял и смотрел ему в спину.

Обида — вероятность 97%.

Но на что обижаться? Мяч в сетке, гол засчитан, счет девять-три, все честно, они победили.

Инвентарь тоже не пострадал.

Кед его собственный, а значит, никакой ответственности перед школой.

Выходит, дело в смехе.

Обиделся, что засмеялись. В семнадцать лет над людьми смеются каждый день, и большинство переживает это более или менее спокойно, но у некоторых, видимо, повышенная чувствительность. Я мог бы легко исправить это к следующему уроку в четверг. Поговорить с весельчаками, они извинятся, и вопрос закрыт.

Такая у меня получилась версия. Стройная, как и все предыдущие. Кто молодец? Я молодец.

Психо молчал.

Ни задания, ни подсказки, ни намека. Ни одной реплики, хотя порой он комментировал даже то, как я держу вилку.

— Психо.

Тишина.

— Психо, ты вообще там есть?

[ Есть.]

— И все?

[ И все.]

Я обернулся к классу. Двадцать с лишним человек стояли по всему залу и молчали. Паша так и сидел в воротах на коленях, стянув перчатку. Милана смотрела в пол. Аделаида — на дверь.

Варя тихо подошла сбоку и сказала негромко, чтобы услышал только я:

— Роман Дмитриевич, у него других нет.

Прозвенел звонок.

Класс расходился тихо. Обычно после урока раздевалка гудела минут пять, и сквозь дверь долетали обрывки детских споров, смех и что-то похожее на визг бензопилы. Но сегодня лишь единицы продолжили общение как ни в чем не бывало. Пробовал шутить Гусев. Аделаида что-то сказала Милане. Милана не ответила.

Я пытался заставить мяч вращаться на пальце и ждал.

Логика подсказывала, что сейчас будет задание. Схема отработана и уже вполне привычна: происходит социально значимое событие, Психо рожает инструкции, я выполняю, мне капают очки.

Ученик выбежал из зала, прижимая к животу останки собственной обуви, — на мой взгляд, достаточно значимо.

Мяч в очередной раз упал на пол. Задание не появилось.

— Психо, я жду.

[ Ожидание зафиксировано.]

— И?

[ Ожидание продолжается.]

— Ты выдал мне задания про урны, про сплоченный класс и про то, чтобы я разобрал чужой хлам на чужой лестнице. А тут молчишь.

[ Верно.]

— Почему?

Тишина.

Не такая, когда собеседник думает, что ответить, а та, когда он уже все сказал и пошел есть мороженку. Фисташковую. В шоколаде.

Я отнес мяч в тренерскую, убрал на место ворота, положил обратно вратарские перчатки и плюхнулся на скамейку.

Ладно. Разберемся сами.

У меня, между прочим, уже две эмоции. Целых две! Полноценных, с физиологическим каскадом и официальным подтверждением. НИИНС, если надо, выдаст справку.

То есть я уже почти нормальный.

А нормальные люди, насколько мне известно, живут без выдачи заданий сверху, а генерируют их сами по мере необходимости. После чего сами назначают себе награду и сами же ее потом не выплачивают.

Про такую механику Психо рассказывал мне еще в первую неделю. Тогда я отказался. Работать бесплатно казалось нерациональным.

Сейчас обстоятельства изменились. Раз система молчит, а событие произошло, значит, это один из тех случаев, когда нормальный человек выдает себе задание сам. Попробую быть нормальным.

— Психо, регистрируй самозадание.

[ Слушаю.]

— Задача: разобраться с ситуацией Кости Орлова. Критерий выполнения: к четвергу над ним никто не смеется. Срок: четверг, шестой урок. Награда… — я прикинул. — Награда на твое усмотрение.

[ Задание зарегистрировано. Критерий: определен носителем. Награда: ноль Очков Адекватности.]

— Щедро.

[ Самозадания оплачиваются из фонда носителя. Фонд пуст.]

Вот и пообщались. Зато формулировка получилась четкая, измеримая и с дедлайном. В любом отделе продаж меня бы похвалили.

Причина смеха установлена, способ исправления очевиден: поговорить с весельчаками до четверга, они извинятся, и инцидент исчерпан. План на два разговора и десять минут. Считай, дело в шляпе.

Четвертый урок мне выдали в лице 7Б.

С этими, в отличие от своего десятого, я шел по обычной программе. Разминка, общеразвивающие упражнения, а дальше по календарному плану у нас низкий старт, потому что скоро сдавать норматив на тридцать метров.

Семиклассники к низкому старту относились как к личному оскорблению.

— Роман Дмитриевич, а зачем нам вообще так бегать? Все же нормально бегают.

— Затем, что из положения стоя ты первые метры разгоняешься. А из низкого старта выталкиваешься. Разница на тридцати метрах — примерно полсекунды.

— Полсекунды — это ерунда.

— Скажи это тому, кто прибежит вторым.

Аргумент подействовал. Но ненадолго. Потом класс снова начал шуметь, и шумел до того момента, пока я не замолчал и не нахмурился. Этот прием я освоил на прошлой неделе, и иногда он все-таки работал. Тишина устанавливалась не сразу, зато надолго.

Дальше пошла отработка. Двадцать шесть человек по очереди укладывали ладони за линию, ставили толчковую ногу, выводили таз вверх на «Внимание» и стартовали. Справлялись до сих пор не все. Кто-то срывался с места на «Внимание», кое-кто падал лицом в пол после «На старт», а некоторые начинали бежать до того, как я договорю.

— Кузнецов, ты стартовал до команды.

— Нет, я услышал команду!

— Ты услышал первую букву. Их там чуть больше.

— А если я быстро соображаю?

— Тогда на соревнованиях ты быстро сообразишь фальстарт. Обратно в конец.

Кузнецов ушел в конец очереди, оскорбленный до глубины души, а через полминуты уже хохотал над тем, как навернулся Смирнов. В этом возрасте обида живет меньше, чем пена на газировке. Только что вот этот конкретный экземпляр едва не плакал из-за «нечестного» замечания, а вот он уже смеется, потому что одноклассник проехался животом по паркету. В школе в том числе учатся управлять эмоциями. И я тоже учусь.

Я стоял у линии, командовал «На старт» и поймал себя на том, что третий раз за урок смотрю на часы над дверью. Стрелки шевелились с пенсионерской ленцой.

Звонок застал 7Б в положении «Внимание». Класс распрямился и унесся в раздевалку, забыв про норматив, фальстарт и про меня. Счастливые люди.

На перемене я собрался в методический кабинет.

Хочешь не хочешь, а идеально следовать плану урока невозможно. Постоянно приходится решать какие-то детские проблемы. То кто-то ногу подвернул, то рука в рукаве застряла, то вообще драку разнимаешь. А таких пунктов в программе нет. В итоге приходится корректировать все на ходу, а потом журнал не соответствует Очень Важным Бумажкам. Кто-то, может, и забил бы, но не я.

Я прошел мимо запертой двери в свое новое жилище, миновал администрацию, свернул на лестницу и хотел уже подняться на второй этаж, как замер с занесенной над ступенькой ногой.

Вдоль стены, возле выхода во внутренний двор, штабелями в два ряда стояли коробки. Обычные, картонные, с логотипом канцелярской фирмы и с белыми пластиковыми стяжками. Я видел их уже неоднократно, в том числе сегодня с утра, и не обращал никакого внимания. Мало ли что где стоит. В школе постоянно что-нибудь стоит: то стремянка, то ведра, то стенд «Наши достижения» с подрисованными усами на фотографиях. За всем не уследишь.

Но теперь я заметил. Потому что сегодня в приемной прозвучала фраза «двадцать коробок привезли в пятницу и свалили». И потому что у меня с недавних пор новая стратегия. Делать, а не говорить. И делать тоже нужно по делу.

Я подошел и взялся за верхнюю коробку. Та поддалась неохотно, как чемодан с гантелями. Килограммов десять, а то и больше. Двадцать штук. Перемена — десять минут, и две из них уже прошли. И главное, я понятия не имел, куда эту бумагу вообще нести. В приемную? На склад? Есть ли вообще в школе склад?

В одиночку задача не решалась ни по времени, ни по логике вещей.

Позвать, что ли, Кирилла и Аркадия Борисовича? Так химик, скорей всего, и одну коробку не утащит, а информатику оно в принципе нафиг не нужно. Он, в отличие от меня, с администрацией отношения не портил.

К счастью, у меня имелся отработанный метод, проверенный на «Аляске» и на субботнике, и давший отличные результаты без каких-либо серьезных побочных эффектов. Тут же целая школа волонтеров. Даже если они об этом еще не знают.

Я достал телефон и впервые сам набрал старосту.

— Варя, срочное дело. Нужно несколько крепких мальчиков из наших. Такие, кому соломинка хребет не переломит, и у кого с оценками похуже. И кого не было в субботу.

— Крепких — это по весу или по характеру?

— По грузоподъемности.

— А зачем?

— Узнаешь на месте. Первый этаж, у лестницы. У вас минута.

— Уже бежим! — сказала Варя таким тоном, будто ждала этого звонка всю жизнь.