Полотенце я повесил на гвоздь, торчавший из стены на уровне глаз, сумку поставил у дивана, кружку в горошек отправил на бильярдный стол.

И постоял немного посреди комнаты.

За девять лет у меня сменилось несколько мест для сна, и большая их часть принадлежала учреждению с труднопроизносимым названием. Но самое главное, что в любое из них когда угодно мог войти человек в белом халате, потому что дверей с внутренним замком там не предусматривалось.

А эта запиралась. Изнутри.

Теплое под грудиной по такому поводу промолчало. Видимо, на подобные случаи его не выдают.

Зато отозвался Психо.

[ Задание «Съехать от Вороновых» выполнено.]

+25 к Очкам Адекватности.

Я замер на середине шага, потому что арифметика не сходилась.

— Сорок.

[ Двадцать пять.]

— Задание выдавалось на сорок. Я точно помню.

[ Сорок — это прогнозируемая награда. Начислено двадцать пять.]

— На каком основании?

[ Ты не нашел и не снял жилье, а договорился с работодателем о служебном помещении до января. Способ засчитан. Оценен ниже.]

— То есть я пошел по легкому пути.

[ Ты пошел по бесплатному.]

— Это упрек?

[ Это формулировка.]

— У тебя все формулировки звучат как упрек.

[ Я работаю с тем материалом, который есть.]

Возражение нашлось моментально.

— У меня не было денег. Зарплату дадут в октябре, карту я получил едва ли не только что, и до вчерашнего вечера на ней лежал большой пыльный ноль. Аренда в этом районе стоит больше нуля. Плюс залог. Я проверял. Каким образом я должен был что-то снять?

[ Никаким. Поэтому двадцать пять, а не дырка от бублика.]

Я открыл рот и закрыл обратно.

[ Задание оценивает результат, а не обстоятельства. Ты живешь отдельно. Но в помещении, откуда тебя выселят в январе. И по устной договоренности с директором, у которого есть к тебе невысказанная просьба. Твоя автономия является арендной.]

— Слово «арендная» ты подбирал специально?

[ Да. И, судя по паузе, не зря.]

Я запер дверь ключом, на этот раз честно, и пошел в зал.

Но по дороге меня догнала заблудившаяся где-то мысль, оказавшаяся довольно важной, так что ругать я ее не стал.

До сих пор я считал цифры в заданиях константами. Написано сорок — значит, сорок. Как ценник в магазине. Оказалось, что не ценник, а прогноз погоды. Сегодня плюс сорок, ощущается как пошел нафиг, сиди и не вякай. И зонтик не забудь.

Занятно.

За сплочение десятого класса мне обещано шестьдесят ОА. И если награда умеет усыхать, то теоретически может и расти.

А может и не может.

Я же псих, а не бухгалтер.

Перед уроком я, как обычно, обошел зал по кругу. Недавно эта стратегия окупилась: за верхней балкой шведской стенки обнаружилась черная коробочка на магнитной клипсе. Маленькая деталь, способная вызвать большие последствия. Сегодня было спокойнее — гайки затянуты, канат цел, мячи надуты, трупов между матами не торчит. Лепота!

Первым уроком прибежал шестой «А», и оказалось, что кое-кто потерял в раздевалке кроссовок. Который при моей ненавязчивой помощи нашелся у него же в рюкзаке между учебником по географии и половинкой скейтборда.

— И как же он туда попал? — поинтересовался я.

— Не знаю. — честно соврал мальчик.

— Значит, сам ушел. Отдыхать. Устал бедняжка.

Половина класса решила, что это шутка, вторая потребовала подробностей, а девочка в очках на резинке уточнила, надо ли предупредить родителей.

Вторым уроком пятый «Б» попытался устроить в зале регби с волейбольным мячом. Мяч я выхватил из рук пробегавшего мимо Ильи Губина.

— Отдайте! — потребовал мальчишка, до сих пор сохранивший кличку «Снайпер».

— Отдам в конце урока. Если время останется. И вообще мяч руками носят только вратари, а вратарей в волейболе не бывает.

— А в чем бывает?

— В хоккее. Там их еще палками бьют. В смысле клюшками.

Высокоинтеллектуальный диалог заставил детей застыть, переваривая информацию, а тут уже подоспел я и направил их неуемную энергию в рабочее русло. Подготовка к зачету по низкому старту должна идти строго по плану.

По крайней мере у большинства.

А вот в девять пятьдесят пришел десятый класс. Мой собственный. Точнее, подшефный.

До конца года у нас с ними предстояло еще где-то тридцать совместных уроков, за время которых мне полагалось сделать из класса самый сплоченный коллектив школы. Задание на шестьдесят очков. И теперь-то я знал, что это никакие не шестьдесят, а как получится. Возможно, даже больше. Если сильно постараться.

Варя Тихонова возникла передо мной с журналом раньше, чем я успел о нем вспомнить.

— Роман Дмитриевич, журнал. Заполните до конца урока, пожалуйста, а то мне потом с ним на алгебру бежать.

— Заполню.

— И ручкой, пожалуйста. Карандашом Галина Сергеевна возвращает.

— Ручкой.

— И до конца урока. Не после.

— Варя, ты вообще когда-нибудь отдыхаешь?

— В июле.

Класс тем временем растекся по залу. Только если на прошлой неделе они стояли поодиночке и мелкими группками, то теперь… они все еще стояли поодиночке и мелкими группками. Разве что одна из них оказалась чуть больше, и оттуда долетали обрывки фраз по типу: «Копоть — имбофильтр» и «Нет, восемь мешков, я считал».

Чудес не бывает. Но кое-какой вклад в общее дело я внес.

Восемь мешков. Субботник. Чужой газон за сгоревшим домом, убранный нами безо всякого поручения. Выходит, чтобы люди начали разговаривать, их достаточно на четыре часа вывести на улицу и выдать грабли вместо мобил.

Обе Кати стояли отдельной парой у шведской стенки, плечом к плечу, головой к голове и с одним телефоном на двоих. Фамилии я выяснил, заполняя ведомость. Катя Ярош и Катя Мурзагалиева. Пришлось запомнить, потому что на Катю-один отзывались обе, а до Екатерины второй девчонки еще не доросли.

Кстати, до субботника эти двое между собой вообще не общались.

Милана Каунис переоделась в форму и держалась чуть в стороне. Пока я разговаривал с Варей про журнал, она трижды на меня посмотрела, всякий раз первой отводя взгляд, а на четвертый вообще развернулась к стенке и стала поправлять и без того идеально сидевший носок.

Напряжение — вероятность 41%. Вина — вероятность 84%.

Восемьдесят четыре — как будто бы много. Хотя… Для человека чьи трусы мне пытались «пришить», и чей отец лазил у меня тут по стенке в поисках камеры, а потом извинялся и жал руку… Может, даже и мало.

Скорее всего, девушка боялась, что ее опять во что-нибудь втянут. Сначала белье, потом камера. Мать еще в родительском комитете… Надо бы снова сказать ей, что я на нее не в обиде. Только не при всех. И не за время учебного процесса. Такого пункта в моем рабочем плане нет.

Прозвенел звонок, и я пересчитал переодевшихся по головам. Двенадцать из двадцати девяти присутствующих против восьми на прошлой неделе. Прогресс налицо, хотя до половины не дотянуло. Не говоря уже о девяноста процентах, запрошенных Психо.

Вот, например, и Костя Орлов стоял у стены отдельно от всех и не переоделся. Джинсы, серая толстовка с вытянутым воротом и те же кеды — темно-синие, стоптанные, аккуратно зашитые по шву грубой ниткой. Чищеные. Руки в карманах, плечи подняты, взгляд в пол. К группе, гудевшей про мешки, он не подошел, хотя в субботу таскал наравне со всеми.

Раздражение — вероятность 79%.

Раздражение — это понятно. Рост как у жирафа и возраст семнадцать лет. В таком состоянии людей раздражает примерно все, включая погоду и собственные конечности. Разберемся по ходу дела.

Тут ко мне подошла девушка, которую прежде мне видеть не доводилось. Невысокая и плотно сложенная. Каштановые кудри торчали во все стороны и явно жили отдельной жизнью, ресницы походили на два веера, а довольно крупный нос ничуть не выбивался из гармоничной картины загорелого лица.

Она встала передо мной и посмотрела прямо в глаза. Не искоса, как Милана, и не мимо, как Костя. Прямо. И не мигая. Почти как я сам.

— Роман Дмитриевич, а откуда у вас седая прядь?

Я заглянул в журнал. Аделаида Рубинштейн, шестнадцать лет, прошлый урок пропустила, а на этот явилась в брюках и джемпере. Опрометчивое решение.

— Я такие вопросы с бесформенными не обсуждаю.

— Я в форме.

— Не похоже.

— Очень даже в форме. — повторила Аделаида, не моргнув и глазом. — Мальчикам, между прочим, нравится.

Аргумент оказался неожиданным, но формально безупречным.

— Ну тогда другое дело. — развел руками я. — Слушай.

Некоторые представители класса невзначай пододвинулись поближе, и гул стих сам собой.

— Прошлой зимой я катался на лыжах. Заблудился. Полдня бродил по лесу и угодил в страну фей.

— Куда угодил?

— В страну фей. Вход был аккурат между двух елок, а я его не заметил. Так что в лесу смотрите в оба. — наставлял я ровно тем тоном, каким до этого зачитывал технику безопасности. — Меня встретила сама Королева Иней. Я провел у нее в замке тридцать лет, и все эти годы мне там отлично жилось. Потому что кормили хорошо, и никто не требовал налоги. Я ей, кажется, тоже понравился. На прощание она наградила меня привилегией возвращаться в любой момент, а прядь — это знак ее благосклонности. Ну и пропуск заодно. Вроде этого. — я показал школьную карточку.

— Тридцать лет? — переспросили сбоку.

— Тридцать. Там время идет по-другому, поэтому я не постарел.

— И сколько вам тогда, получается?

— Пятьдесят пять. Согласен, сохранился неплохо. Спасибо феям.

— Это многое объясняет. — хохотнул кто-то.

Класс заржал. Ада тоже улыбнулась. Но при этом она склонила голову набок и разглядывала меня с интересом энтомолога, поймавшего незнакомого жука и еще не решившего, проткнуть его булавкой сразу или сперва подержать немного в спичечном коробке.

— По школе, между прочим, уже версий десять ходит. — сообщила девушка.

— Целых десять?

— Ага. Что вы после аварии. Что бывший военный. Что красились и не смылось. Что вас в детстве напугали. Про йети еще что-то… — она загибала пальцы. — Я записывала, но не все. И я докопаюсь до правды, Роман Дмитриевич! — она воздела палец к небу, ограниченному потолком спортзала. — Я всегда докапываюсь!

— Верю. Лопату тебе в руки и совок на шею.

Рубинштейн кивнула сама себе и отошла в сторону. Я же прикинул, что так много теорий не успел придумать точно. Максимум штук пять. Может, семь. Ну развлекался я так. Могу себе позволить. Значит, выходило, что остальные гипотезы школа сочинила про меня самостоятельно.

Работаю тут меньше двух недель, а уже обрастаю легендами. Делает ли это меня легендарным?

Я дунул в свисток и построил школьников.

— Значит так, класс. Как и в прошлый раз, отсутствие формы не освобождает от ответственности. То есть от занятия. Освобождает справка. Справок сегодня три, они у меня в журнале. Все остальные бегом марш!

Вой поднялся такой, будто я и правда угодил в лес, а меня, приняв не то за ужин, не то за луну, окружила стая волков. Громче всех голосили слева, где стояли шестеро девчонок, определенно не готовых к уроку. Хвосты поджаты, шерсть дыбом, губы трубочкой, и все хором:

— Роман Дми-итриевич, ну не-е-ет!

— Мы в прошлый раз до седьмого урока в мо-окром сиде-ели!

— У меня ху-у-у-уди коло-ом вста-ал!

— Там же биоло-о-огия после вас, а Ирина Степановна между ряда-ами хо-одит!

Последний довод прозвучал настолько логично, что я даже не сразу нашелся. Скорей всего, он даже был честным. Проблема заключалась в другом.

— Хорошо. — кивнул я. — Встречный вопрос. Кто на прошлом уроке занимался в форме и потом сидел в мокром? Поднимите руки.

Рук не поднялось.

— Теперь без формы.

Вверх устремился целый десяток. Одиннадцатая рука подумала и тоже присоединилась.

— Отлично. Очевидно, что мокрая одежда — это проблема не физкультуры, а конкретно тех, кто приходит на нее в том же, в чем пойдет на биологию. Форму следует снимать и вешать в шкафчик, а обратно надевать ту, в которой сидели на алгебре. Вопрос решается легче легкого, весит меньше советской энциклопедии и требует одного пакетика.

Тишина.

Логика безупречная и неоспоримая. Я даже мысленно себя похвалил. Цепочка вышла без единого зазора, и любой человек с интеллектом выше, чем у банана, обязан был с ней согласиться.

— Все равно не буду. — брякнула девочка с правого края.

— Почему?

— Не хочу.

Вот и все, что осталось от безупречной логики.

Довод признан верным, принят к сведению, но на решение не повлиял никак. Я будто со стенкой разговаривал. Или с Галиной Сергеевной.

Ладно. Работаем по-другому.

— Тогда делаем так. — я свистнул в свисток. Просто так. Потому что вошел во вкус. — Заставлять никого не буду. В журнале ничего не ставлю, оценку не трогаю, родителям не звоню.

Класс насторожился. Психо недвусмысленно сообщил мне об этом каскадом идентичных сообщений.

— Кто не занимается, тот сорок пять минут сидит вон на той скамейке. Лицом в зал и без телефона. Телефоны соберу в коробку. Разговаривать тоже нельзя. Я веду занятие, и мне мешает шум.

— А делать что?

— Ничего. В этом и смысл.

— Так это же скучно.

— Смертельно. — подтвердил я.

Не то чтобы я сильно разбирался в таком явлении, но вчера два окна подряд натолкнули меня на кое-какие мысли. Детям эта эмоция оказалась знакома куда лучше, чем мне.

Чаша весов качнулась в нужную сторону.

Две девочки слева уже сделали по полшага к беговой дорожке, а третья вертела в руке телефон и прикидывала, готова ли расстаться с ним на время урока.

Еще секунд десять — и я бы их дожал.

— Роман Дмитриевич! А мы сегодня опять в баскет?

Антон Сипатко.

Разумеется.

— А на Аляске он по-другому называется. Я проверил.

Ну и Гусев. Куда же без него.

— Нет. В баскетбол сегодня не будем. — ответил я.

— А чего тогда? Опять вышибала? — скривился Антон.

— У меня для вас припасено кое-что другое.

Дальше можно было ничего не говорить. Слово «другое» сработало примерно как объявление о внеплановой раздаче мороженого. Вопрос о форме перестал существовать сам собой, и народ, переглядываясь, встал в один более или менее ровный строй.

Дожал в итоге не я. Дожало любопытство. А я постоял рядом.

Впрочем, насколько я помнил результаты прошлого урока, весело было всем. И теперь среди демонстрируемых подростками эмоций мелькало предвкушение. Причем отнюдь не с мизерными процентами. На крючок я их все-таки посадил.

— Четыре круга. За мной.

Бегали вдоль стен, против часовой стрелки. Я держал легкий разминочный темп, и никто в этот раз не отстал. Костя Орлов пристроился последним и все четыре круга смотрел строго в затылок бегущему впереди.

Потом была небольшая разминка. Немного наклонов и вращений суставами исключительно в целях профилактики травм.

А затем я подошел к стопке матов у дальней стены и вытащил из-за нее две складные конструкции из белых пластиковых труб. Ворота для мини-футбола. Нашел я их там еще в четверг, вместе с двумя дырявыми сетками и сдутым фитболом. Судя по слою пыли, последний раз их доставали при Ельцине. А то и при физруке Ельцина.

Класс шумно вдохнул, шумно выдохнул и загудел, словно потревоженный медведем улей. Громче всех опять гудел Антон. На матку он походил слабо, так что, возможно, играл роль пчелиного скомороха.

— Футбол? В зале? Серьезно?

— Мини-футбол. — уточнил я, раскладывая раму. — Без подкатов и силовых приемов. Руками мяч берет только вратарь.

— Роман Дмитриевич, вы вообще в курсе, что я футболом восемь лет занимаюсь?

— Про футбол в курсе, про восемь лет — теперь тоже в курсе.

— Все, ребят, извините. — Антон развел руками с видом человека, сообщающего, что забрал последнюю пиццу в буфете. — Тут вам ловить нечего. Говорю сразу, чтоб потом не обижались.

— Ты вообще-то можешь и в моей команде оказаться. — заметила Катя Ярош.

— Не окажусь. Я капитан.

— А тебя кто назначил?

— Так исторически сложилось. Готовьтесь проиграть!