Мы с Леной просидели в обнимку, наверное, до полуночи.

Я не засекал.

В тот вечер про часы я вообще забыл начисто, и такого раньше со мной не случалось.

Лена держала меня за плечи и молчала. Иногда отпускала, отходила к раковине или еще куда-то, но непременно возвращалась и обнимала снова. Олимпийка на плече промокла в двух местах, высохла и промокла заново.

Психо исправно выдавал проценты. Облегчение, усталость, радость, что-то там еще на тридцать четыре. Я их даже не читал. Впервые в жизни верные и неспособные обманывать цифры оказались не самым интересным, что происходило в комнате.

Потому что внутри работала эта штука.

Она никуда не девалась. Тяжелая, теплая, с центром где-то под грудиной и с отростками в горло. Дышать не мешала, но иногда казалось, что еще немного и она что-то сделает с сердцем. Или вообще его заменит. Если не уже.

Но самое главное, что я ее чувствовал! Не фиксировал осциллографом, не выводил логически, не сверялся с показаниями таблиц. А именно чувствовал. Примерно так же, как чувствуют горячую кружку в руках. Только совсем по-другому…

Оказывается, вот как это устроено у нормисов. Девять лет мне объясняли, что доступ к аффективной сфере у меня отсутствует, и я честно кивал, потому что спорить со специалистами дело неблагодарное. Но никто ни разу не предупредил, что доступ — это, оказывается, вообще не кусок пластика в кармане. Это когда тебе изнутри давит на ребра, и ты откуда-то знаешь, что давит именно чувство. А не, скажем, гастрит.

Но полностью растворяться в новоприобретенной эмоции я все-таки не собирался. Если рыбка не будет плавать, ее сожрет другая рыбка. Более крупная и более расторопная. Так что я думал.

За год с лишним, что Елена Воронова присутствовала в моей жизни, я построил касательно ее личности немало гипотез. Медсестра, которой скучно. Медсестра, которой нужен живой материал для карьеры. Помощница ученого, подбирающего в психушках подопытных с подходящим диагнозом, а я подошел по параметрам, как болт к гайке. Еще одна касалась конспирологии и не подтверждалась ничем, кроме моей неспособности придумать что-нибудь получше. Были и другие.

Задним числом весь этот список тянул на расследование человека, который тринадцать месяцев выяснял, почему собака радуется хозяину, и остановился на версии про корыстный интерес к колбасе.

Хотя…

Кое-что все же уцелело. Родство прекрасно объясняло, зачем она искала, зачем пошла в медицину и зачем целый год работала рядом и молчала. Но оно совершенно не объясняло, зачем ей понадобился Влад с институтом. Почему она уже несколько раз пыталась свернуть проект. Откуда взялась такая реакция на чай лешего. И связана ли девушка как-то, в конце концов, с миром магии.

Психо, кстати, задание тоже не снял. Оно так и висело.

Ближе к часу ночи Лена вытерла лицо рукавом, сходила в комнату и вернулась с большой сумкой на лямках. Собирать ее она тоже взялась сама. Я сунулся было помочь, но получил ладонью по запястью и больше не лез.

В сумку легли две смены белья, носки, спортивные штаны, свитер, зубная щетка, паста, мыло в дорожной мыльнице, полотенце, вторая щетка про запас, кружка в горошек, чайная ложка, аптечка в жестяной коробке из-под печенья, катушка ниток с воткнутой иглой, ножницы, моток изоленты, свернутый пакет с пакетами, тапки, зарядка и еще довольно много вещей, взять которые мне бы и в голову не пришло. И вовсе не потому, что они не нужны, а из-за того, что…

В общем, девять лет все необходимое мне привозили на тележке по расписанию, а лишнее изымали при обходе. И этим все сказано.

Потом Лена взяла телефон, минуту тыкала в экран, и моя нокиа пискнула в кармане. Сумму я перечитал дважды. Первые деньги в моей жизни, выданные на личные нужды. До зарплаты должно хватить. Наверное.

Спал я плохо. Вернее, мало. Но зато по хорошей причине.

Утром эмоция вернулась. Обнаружил я это, когда Лена поставила передо мной тарелку, а теплое в груди шевельнулось и развернулось, только слабее, чем накануне. Словно вчерашний суп на второй день. Вроде тот же самый, а все-таки другой.

И меня это устроило. Нормисы ведь не выбегают на улицу с воплем всякий раз, когда что-нибудь почувствовали, а спокойно с этим завтракают. Ну, кроме отдельных случаев, вроде Владислава, ожидающего выгрузку данных из моего мозга. Но это скорее исключение. Значит, и у меня все движется в нужном направлении.

[ Уточнение. Здоровый человек способен испытывать несколько эмоций одновременно. Их сочетания образуют самостоятельные состояния. Твой диапазон — две эмоции, и параллельно они не активируются.]

— То есть совместить не получится.

[ Нет.]

Я прикинул, чем именно теперь обладаю. Вожделение, полученное в тренерской в пятницу днем, и родственные узы к сестре, полученные вчера за этим самым столом.

Даже мне, при всей моей квалификации психа, было очевидно, что совмещать их не надо. Никогда. И ни при каких обстоятельствах.

Есть вещи, которые в комплекте не поставляются, и я мысленно поблагодарил разработчиков за то, что эту опцию они, судя по всему, отключили заранее. Примерно как возможность одновременно зевать и чихать.

Перед уходом ключи с дельфином я выложил на тумбочку в прихожей. Зубчиками к стене, чтобы не поцарапать лак. Лена посмотрела на них так, будто я подкинул ей дохлую мышь.

— Это что? — спросила она, нахмурившись и уперев руки в бока.

— Ключи от квартиры. Я в ней больше не живу, а значит, они мне не нужны.

Девушка подняла связку, вложила мне в ладонь и сжала мои пальцы поверх железа. Держала секунды четыре. Даже больно стало.

— Живешь! — безапелляционно заявила Лена. — Заходи когда захочешь. Хоть ночью. Без звонка и предупреждения!

— Хорошо.

— Не «хорошо», а скажи нормально.

— Говорю: нормально.

Вроде рабочая шутка, но эффекта она не возымела.

Грусть — вероятность 68%.

Шестьдесят восемь. В понедельник утром было сорок четыре, и тогда я решил, что это много.

Сестра встала в дверном проеме, преградив мне путь, скрестила руки на груди и принялась перекатываться с пятки на носок. Плечи подняты, подбородок опущен, одна прядь лезет в глаз, но убирать ее она не торопилась.

Я подумал, что перечисление очевидного должно помочь.

— Лен. Меня не ссылают в Сибирь.

— Я знаю.

— И я не улетаю в Гвинею-Бисау. — продолжил я. — Я переезжаю в здание напротив. Его от мусоропровода целиком видно.

— Ром.

— В выходные мы все равно вместе в институт поедем. Два часа в машине, и из них один в пробке на Кубинской. Плюс телефон. Он работает круглосуточно. Я проверял.

Лена издала звук, средний между смешком и всхлипом.

— Ты хоть иногда логику выключай, а?

— Пробовал. Не выключается.

Тогда она шагнула вперед и обняла меня. Куда крепче вчерашнего, так что лямка сумки врезалась мне в ключицу. Теплое чувство в груди развернулось во всю ширь, и уходить я, честно говоря, на секунду расхотел.

Что, вообще-то, и являлось целью сестры. Наверное.

— Все. — сказала она мне в плечо. — Иди, опоздаешь.

Я и пошел.

Двор я пересек за считаные секунды, обходя лужи и вдыхая запах мокрого асфальта. Ночью лил дождь.

Леший обнаружился у школьных ворот. Он стоял, опершись на метлу, и смотрел на меня, судя по всему, с той секунды, как я вышел из парадной.

— Здравствуйте, Бор.

— Здорово. — он выудил из кармана телогрейки ключ на куске бечевки. Длинный. Похожий на расплющенного таракана на палочке. — Держи. Людмила Анатольевна вчера сказала. Пустила, мол, человека под лестницу до января.

— Спасибо.

— Пока не за что. — ключ Бор не отдал, а продолжал держать на весу. — Условия помнишь?

— Помню. Никому не рассказывать, ходить через охрану, посторонних не пускать, в проводку не лезть.

— Это ее условия. — дворник наконец опустил ключ мне в ладонь. — А у меня отдельные. Свет в четыре утра не жги, у меня от твоего окна во дворе зайчик. И вентиляцию не затыкай, унеси тебя комар, не то задохнешься, а виноват я буду.

— Понял.

— Тогда порядок. — хмыкнул он. — Домовой у нас теперь, значит.

— В каком смысле?

— В прямом. Живешь при доме, ешь что дадут, спишь под лестницей. — Бор поскреб щетину. — Классика. Обидят тебя — молоко в столовой скиснет. Точно тебе говорю!

— Молоко в столовой скисает и без моего участия. Шестой «Б» вчера жаловался.

— Ну раз так, слушай инструкцию по должности. Мусор за порог после заката не выметай. И первую ночь оставь на подоконнике хлеба с солью, чтобы ни у кого вопросов не возникло.

— У кого не возникло?

— У жильцов. — буркнул он и взялся за метлу.

Я постоял, соображая, где тут кончается сказка и начинается инструкция. Границу не нашел. Старик, недавно заваривавший мне чай на живом огне, вполне мог иметь в виду ровно то, что сказал.

Хлеб с солью я решил взять в столовой на перемене. Дешевле и проще, чем выяснять истину.

Про замок леший не сказал ни слова. Только когда я забирал ключ, взгляд у него задержался на моей ладони чуть дольше, чем нужно, чтобы разжать пальцы.

В приемную я заглянул без четверти восемь.

Анжела Владленовна сидела за столом, а напротив, опираясь на спинку стула, стоял Аркадий Борисович. Артритный химик возрастом ближе к семидесяти. Ветеран педагогических войн и партизан компьютерных.

— … и я ему говорю: Витенька, реактив просрочен на три года, я по нему еще твою маму учил.

— Аркадий Борисович. — Анжела произнесла это так, будто зачитывала титул. Причем не ниже графского. — Вы же понимаете, что после такого я обязана внести вас в приказ по охране труда.

— Вносите. Меня в этой школе вносили во все, кроме списка на увольнение.

Она засмеялась. Негромко, на одном выдохе.

Я задержался в дверях, потому что картинка не сходилась.

В понедельник, с Кириллом, общение строилось на жестах. Прядь, поправленная у виска. Маршрут, отклонившийся от прямой на полшага. Коробка, переданная двумя руками и с задержкой.

Здесь жестов не было вообще. Женщина не вставала, не наклонялась, ничего не поправляла, и как будто бы даже соблюдала дистанцию. Физическую.

Но зато в ход шло все остальное. Она слушала не перебивая, смеялась ровно там, где он рассчитывал, и обращалась к пожилому учителю, будто к светочу знаний, снизошедшему до простых смертных. А химик расправил плечи, спрятал за спину искореженные пальцы и говорил заметно тише и как будто плавнее, чем с остальными.

Игра. Я узнал ее, хоть и не сразу. Та же игра, в которую она играла недавно с Кириллом и которую я не распознал в пятницу. Вот только правила сегодня выбрали другие, и почему, я не понял.

Но версия появилась. Скорее всего, дело в комплекции. С человеком такой корпуленции в теннис не схлестнешься. Здесь нужно что-то медленное, словесное. Шахматы там или скрэббл. Лото.

Версия вышла стройная. Обычный человек мог бы собой гордиться.

— Роман Дмитриевич. — Анжела повернулась ко мне. — Доброе утро. Инструктаж по антитеррористической защищенности и опознанию неопознанных объектов. Это для охраны. Распишитесь. Второй экземпляр остается у них.

— Доброе утро. Распишусь.

— Табель за прошлую неделю сдайте до пятницы.

— Сдам.

— Всего доброго.

Вот и весь разговор. Ровно, вежливо, по делу и абсолютно никак. Ни холода, ни тепла, ни леденцов из вазочки.

Я уже разворачивался, когда она снова заговорила с химиком.

— Аркадий Борисович, будете подниматься верхпо лестнице — вниз не смотрите, умоляю.

— А что там?

— Бумага. Двадцать коробок привезли в пятницу и свалили. По десять с лишним кило каждая. Третий день хожу мимо и делаю вид, что их нет.

— Так завхоз пусть.

— Завхозу вечно не до того.

Я вышел в коридор, и где-то на середине пути до меня дошло то, что я должен был понять гораздо раньше.

Сколько времени я потратил на подбор правильных слов! Репетиции, алгоритмы, схемы, прогоны, подсказки Вороновых, попытка импровизации, и результат даже удовлетворительным не назовешь. А человек, разговаривающий со мной как с утюгом, написал заявку на компьютер в тренерскую через час после того, как я ее саму оттуда вытолкал.

Она делает. Я говорю.

Значит, языком чесать больше не надо.

Дверь в мое новое жилище находилась совсем недалеко от секретариата и буквально в паре шагов от поворота к спортзалу. Массивная, деревянная и крашеная в цвет стены, будто ее стеснялись. Туалет тоже рядом. Удобно.

Ключ вошел до половины и встал.

Я вынул его, продул бородку и попробовал заново. Получилось лучше. Но при попытке повернуть ключ едва сдвинулся с места и уперся так, что дальше появился риск сломать вообще всю конструкцию.

Это сколько же им не пользовались?

Мимо носились дети. Немного. Шестиклашки тонким ручейком текли в сторону зала. У них сейчас мой урок. Некоторые здоровались. Остальные зевали. До звонка оставалось минут десять, и большая часть школьников толпилась в другом крыле у гардероба.

Но оставалась камера.

Заметил я ее уже давно. Черная полусфера в самом конце под потолком смотрела вдоль всего коридора, включая мою дверь. Висит законно. Коридор — место общего пользования, о чем мне недавно напомнила председатель родительского комитета, зачитав вслух целых три нормативных акта.

Я прикинул, что она увидит. Мужчину в олимпийке, который стоит у двери, держится одной рукой за замок, а второй ковыряется ключом.

Самая что ни на есть прозаичная сцена.

Логика была на моей стороне. Правда, голос неожиданно подала совесть и напомнила, что совсем недавно один старик очень тихо сказал «никогда, ни здесь, ни где-нибудь еще». И с тех пор прошло меньше суток.

Я положил ладонь на замок, «заглянул» внутрь личинки, для вида надавил на ключ, и бастион сдался на милость победителя. Щелчок вышел сухим, будто внутри сломалась ветка.

[ Фиксирую открытие врезного замка. Механизм закис. Смазка отсутствует не менее года. Вероятная причина срабатывания — механическое усилие.]

— Усилие прикладывал не я.

[ Замок открылся. Ты стоял рядом. Причинно-следственная связь не установлена.]

— И куда ты это запишешь?

[ Туда же, куда остальные аналогичные случаи. Как договаривались.]

Помещение оказалось небольшим. Шагов семь в длину и пять в ширину. Зато потолка у него практически не было: вверх уходила глухая шахта в два этажа, и на уровне второго из стены торчали обрубки бетона — все, что осталось от вырезанного марша. Двадцать кубометров пустоты, как выразилась Людмила Анатольевна. Висели они над головой и вниз не падали исключительно по договоренности с законами физики. На самом верху нашелся узкий участок окна, не забранного темной тканью.

Слева светлел выгоревший прямоугольник, а под ним в линолеуме продавились продолговатые вмятины от не пойми чего. Дверь в дальнем углу закрасили вместе с ручкой. Справа стоял большой мягкий диван с треснутым кожзамом. На нем мне предстояло спать, сидеть, лежать и делать все остальное ввиду отсутствия иной подходящей мебели.

Также при беглом осмотре я нашел накрытый брезентом бильярдный стол. Сложно не заметить такую махину в довольно маленькой комнате. Я подошел и приподнял край. Сукно уцелело, шары на месте. В угловой лузе лежала пепельница, а в ней грязная флешка без крышки. Флешку я убрал в карман. Вдруг пригодится.

Раковины не было. Из трех бра включилось одно. Розетки мертвы, но именно поэтому на полу меня дожидался обещанный директором пилот на пять гнезд. Провод от него тянулся по плинтусу и уходил в стену через аккуратно просверленное отверстие.

— Психо, а мыться мне где?

[ Уточни вопрос.]

— Здесь нет ни раковины, ни душа. В школе душа тоже нет, я проверял в первую неделю.

[ Вопрос понял. Ответа не имею.]

— Полезная ты штука.

[ А ты хотел подсказку без подсказки?]

— Да.

[ Обойдешься.]