До седьмого урока оставалась еще уйма времени. Я вернулся в спортзал, сел на скамейку, вытянул ноги и принялся размышлять об одной довольно важной штуке.

Тест лешего показал, что я не маг. И несмотря на это в пятницу я без всякого ключа открыл запертую дверь.

Вариантов, если подумать, получалось три.

Первый: испортилась пуговица. Я водил над ней ладонью, пуговица не шелохнулась, а по словам Бора, этот тест старше него раза в три. Старые вещи ломаются. Правда, тогда он заметил бы это сам. Человек, проработавший с одним инструментом столько лет, обычно чувствует, когда тот начинает врать. Не человек — тем более.

Вариант второй: тест исправен и меряет ровно то, что меряет, но меряет не то, что делаю я. Может, у них там дар — это одно, а открывание замков — совсем другое, и я просто не попадаю в нужную категорию. Особенно если я вообще не человек.

Ну и на закуску: тест исправен, я маг, но на момент проверки во мне что-то было выключено.

Третий вариант я забраковал первым. Потому что для него требовался кто-то, кто это что-то выключил, а такого кого-то у меня в наличии чего-то не имелось. Ну или как-то так.

— Психо, дай вероятности по трем вариантам.

[ Отказ.]

— Причина?

[ Все три описывают устройство явления, какого не существует. Прогноз по несуществующему называется гаданием. Гадание вне моей компетенции.]

— Тест существует. Я его проходил.

[ Зафиксировано прохождение процедуры с использованием предмета одежды. Диагностическая ценность процедуры не установлена. Вероятности не рассчитываются.]

— Спасибо. Очень помог.

[ Всегда пожалуйста.]

Время тянулось предательски медленно, и я, не переставая размышлять над своей судьбой, решил занять еще и руки.

Пересчитал мячи в тренерской. Волейбольных оказалось четырнадцать, из них одиннадцать накачанных. Баскетбольных девять.

Свел ведомость инвентаря и переписал ее набело.

Набросал план урока на вторник. Потом сделал к нему запасной вариант на случай дождя. Метеоритного.

Пересчитал скакалки. Девятнадцать.

Через десять минут пересчитал снова. Все еще девятнадцать.

[ Количество скакалок признано стабильным. Дальнейший пересчет не рекомендован.]

— Сам разберусь.

Посмотрел на часы. Потом еще раз. Потом еще два раза. Между первым разом и четвертым прошло меньше двух минут.

[ Сообщить, когда сдвинется стрелка? Чтобы ты не пропустил.]

— Не мешай, я занят.

Время провел продуктивно.

Но баллов за это никто не дал.

В двенадцать тридцать пять прозвенел звонок, и школа хлынула вниз, в столовую. Отправился туда же и я. Контейнер с сырниками я нес перед собой, словно сапер взведенную мину, и дети расступались передо мной, не рискуя попасть в зону поражения. Утром Елена всучила мне его чуть ли не насильно, а я до сих пор не понимал, что по этикету положено делать с чужой заботой в пластиковой таре.

В столовой гудели две сотни глоток, создавая сплошной неразделимый шум. На этот раз пахло тушеной капустой, компотом и мокрыми подносами. Я подошел к раздаче, оглядел зал и не увидел ни Алены, ни Кирилла, хотя рассчитывал встретить хотя бы одного из них. Вопросы копились быстрее, чем я успевал получать на них ответы.

— Опять со своим? — тетя Зина уперла кулаки в бока, немного смяв фартук.

— Опять.

— Ну и правильно! Свое завсегда лучше. — она вытянула шею и заглянула под крышку. — Творожные?

— Творожные.

— С утра лежат?

— С половины восьмого.

— Так они ж у тебя скиснут, милый мой. — контейнер она отобрала раньше, чем я сообразил, стоит ли отдать его добровольно или защищать, как тылы в баре «Голубая устрица». — Ты вот что. Завтра утром сразу мне неси, я в холодильник уберу. Места навалом, мне не жалко. И желудок береги, он у тебя один.

— Хорошо.

— Компот не забудь.

Контейнер вернулся ко мне подогретым и накрытым крышкой от кастрюли. Компот я тоже взял. С тетей Зиной выгоднее соглашаться сразу, ведь она в любом случае окажется права. Но так можно начать трапезу чуть быстрее.

Я сел за учительский стол и не успел взяться за ложку, как рядом приземлился Аркадий Борисович. Химик расставил приборы по одному ему ведомой системе и навел на мой контейнер взгляд естествоиспытателя.

— Домашнее. — констатировал он. — Уважаю. Раньше все с домашним ходили. Термосы носили, представляешь? Настоящие, стеклянные, в пробковой оболочке. Уронил — все, покупай новый.

— Неудобно.

— Зато вещь! — он ткнул вилкой в воздух. — А теперь все одноразовое. Стаканчик — одноразовый, ручка — одноразовая, учитель — одноразовый. Пришел, отработал, ушел. А раньше человек в школу на сорок лет приходил! Я вот в этом здании с восемьдесят второго, между прочим. Тут и стены другие были. И дети.

— Дети всегда одинаковые.

— Ничего подобного! — возражению химик обрадовался так сильно, что забыл есть, а Психо высветил проценты эмоций, какие обычно бывают только у детей. — У меня в восемьдесят пятом класс сам вытяжной шкаф собрал. Своими руками! А на прошлой неделе прошу девочку принести штатив из лаборантской, а она мне заявляет, что у нее справка. Справка, Роман Дмитриевич! От штатива!

Я жевал сырник и издавал звуки в положенных местах.

Как я уже понял, собеседник Аркадию Борисовичу не требовался. Требовались уши. Любые. Лишь бы не встали из-за стола раньше времени. А с остальным химик справлялся сам. От справок он перешел к ЕГЭ, от ЕГЭ к телевизору, от телевизора к тем, кто развалил страну, не понес наказания и разваливает дальше, поскольку наказания не понесет и впредь. Министерству образования досталось отдельно и без стеснения в выражениях. Заодно перепало мэрии, депутатам и некоему Семенычу из гаражного кооператива, пролезшему во власть в лохматом году.

Мне было все равно. Человек имеет право на мнение, а я имел право доедать под это мнение сырники.

Минут через десять я вспомнил про новое задание и кое-как вклинился в непрекращающийся поток чужого мыслеизъявления.

— Аркадий Борисович. — я отставил стакан в сторону. — А Галина Сергеевна тоже с восемьдесят второго?

— Морозова? Нет, она сильно позже. Лет двенадцать как. Или пятнадцать. — он нахмурился. — Около того. А что?

— Изучаю коллектив.

— А-а. Ну изучайте. — оживился химик, будто ждал этого вопроса все двенадцать лет. Или пятнадцать. — Галина Сергеевна — человек старой закалки. Подчеркиваю — в хорошем смысле. Порядок, дисциплина, отчетность. Все нынешнее, мол, «ребенок — личность, ребенок имеет право» — это не к ней.

— Строгая.

— Не строгая, а правильная. Есть разница. — он сделал жест рукой, будто вворачивал невидимую лампочку. — По ее мнению, нужно делать все по инструкции, и ничего плохого не случится. До недавних пор все так и работало.

— А теперь не работает?

— А теперь у нас Людмила Анатольевна.

Произнес он это без выражения, и фраза повисла над столом, как… так и не ввернутая до конца невидимая лампочка.

— То есть?

— То есть Людмила Анатольевна у нас недавно. А Галина Сергеевна перед этим столько лет ждала. — Аркадий Борисович вернулся к котлете. — Ну, не дождалась, бывает. Работает вот.

— Ждала чего?

— Того самого и ждала. — химик покосился по сторонам и сменил тему с ловкостью человека, сорок лет выживающего в серпентарии учительской. — Она, между прочим, за здоровьем следит, не то что некоторые. Три раза в неделю ходит на это… ну, где на ковриках… Физкультура такая для взрослых, слово вылетело.

— Фитнес? Пилатес?

— Во-во, оно самое. Я в этом не разбираюсь, я в этом не участвую, у меня спина. — он вздохнул и переключился без всякого перехода. — А автобус восемнадцатый теперь ходит раз в сорок минут, представляешь? Сын мой говорит, приложение поставь, а приложение врет. У нее, кстати, тоже сын. В прошлом году институт закончил, дома сидит. С арбитражным судом работает. Вроде как. А вот у нас на восемнадцатом маршруте раньше…

Про маршрут я слушал вполуха.

Улов я оценил как уклейку, пучок водорослей и стеклянную бутылку. Даже без послания внутри. Женщина сорока восьми лет, старой закалки, любит порядок, обижена на назначение начальства и три раза в неделю лежит на коврике. Ни одного пункта, который объяснял бы, зачем ей понадобилось подбрасывать в мою тренерскую чужое белье и тащить в зал председателя родительского комитета.

Психо на сей счет тоже молчал. И я его не спрашивал. Подсказки удешевляют награду ровно вдвое, а я жадный.

— Слушай. — химик вдруг остановился на середине фразы про кольцевую. — У тебя седьмой урок сегодня есть?

— Девятый «А».

— И у меня седьмой. Одиннадцатый. — он оживился. — Тебя не затруднит мне потом с журналами помочь? А то я с этой мышкой воевать устал уже. Вожу ее по столу, вожу, а стрелка колом стоит. Как приклеенная. Я уже и тряс, и батарейки менял, кажется, и заявку писал, мне ее месяц…

— Помогу.

— … месяц согласовывают, а оценки-то каждый день… — он осекся. — Поможешь? Вот спасибо!

— Пожалуйста. Тогда после седьмого урока, в учительской.

+1 к Адаптации.

— За журналы? Ты же говорил, что больше не будешь за них начислять.

[ Не за журналы, а за согласие, выданное раньше, чем он договорил просьбу. Такое люди запоминают.]

Звонок ударил по ушам, и столовая потекла в коридор.

Окно шестого урока, любезно предоставленное составителем расписания, я потратил на подготовку к завтрашним переговорам.

Сидя в тренерской, я открыл блокнот и выписал всех, кто в субботу махал граблями на чужом газоне. Восемь фамилий. Против каждой я собирался поставить закрытый зачет по ОБЖ — и на этом месте обнаружил дыру в собственном плане. Зачеты стояли в журнале Петра Николаевича, доступа к чужому журналу у меня не было, а сам Петр Николаевич пока не подозревал ни о сделке, ни о моем существовании.

То есть завтра мне предстояло прийти к незнакомому человеку и попросить его выставить восемь оценок за работу, которой он не видел, по предмету, который веду не я. В переводе на язык нормисов — попросить незнакомца подделать отчетность в мою пользу.

Требовалось предложение, от которого трудно отказаться. Деньги отпадали: и не было их, и статью можно поднять на ровном месте. Оставался бартер. Что может физрук предложить трудовику? Спортзал для секции. Помощь с погрузкой. Спину, в конце концов. У половины мужчин его возраста спина — самая уязвимая переговорная позиция.

[ Рекомендация: начни с честного изложения ситуации. Вероятность успеха выше пятидесяти процентов.]

— С каких пор ты за честность?

[ Я всегда за честность. Она статистически дешевле.]

Я записал три варианта подходов в блокнот, подчеркнул слово «спина» и к звонку на седьмой урок чувствовал себя во всеоружии.

Девятый «А» отбегал положенное им время без происшествий, если не считать расстегнувшегося под спортивным топиком лифчика и наглой попытки уйти «по семейным обстоятельствам». Последняя вдребезги разбилась о мою просьбу назвать хоть одно такое обстоятельство. В следующий раз будет лучше готовиться. Может, и отпущу.

В учительской после уроков задержались три человека, и самым громким из них ожидаемо оказался Аркадий Борисович. Химик восседал за компьютером у окна с видом человека, проигравшего технике последнюю битву. Мышь он держал в кулаке, как гранату.

— Вот, полюбуйся! — он ткнул пальцем в экран, где спокойно горела таблица электронного журнала. — Что я говорил? Стоит. Издевается.

Я посмотрел на стол. Стеклянный, с идеально гладкой столешницей, украшенной разводами от чьей-то кружки.

— Аркадий Борисович, ей не за что цепляться. Мышь по стеклу не видит движения.

— Как это не видит? У нее что, глаза есть?

— Что-то вроде того. Снизу.

Я взял из лотка принтера лист бумаги и подложил под мышь. Стрелка поехала. Химик проследил за ней взглядом, потом посмотрел на лист, потом на меня.

— И все? Лист бумаги?

— И все.

— А эти мне все про драйвера талдычат. — он произнес слово «драйвера» с той же интонацией, с какой обычно произносил «министерство». — Я уже заявку писал на новую мышь. Три штуки согласовывали.

— Теперь можете отозвать.

— Ну уж нет. Пусть везут. Раз согласовали. В хозяйстве пригодится. — он подвинулся, освобождая мне место за соседним компьютером. — Садись, Рома, садись. Значит, смотри, у меня седьмые не выставлены, восьмой «Б» частично, и еще там колонка какая-то серая, не нажимается…

Следующие минут двадцать мы работали конвейером: я нажимал, а он диктовал, попутно рассказывая, что в его время журнал был один, бумажный, синий, и никаких паролей не спрашивал. Я вводил его оценки и параллельно закрывал собственные графы за последний урок.

— … и вот тогда, в восемьдесят пятом, у нас в лаборантской стоял вытяжной шкаф. — вещал химик. — настоящий, чугунный, его четыре человека поднимали. А сейчас что? Пластик. Дунь — улетит. Я в министерство звонил, между прочим. Дважды. И оба раза мне ответил робот. Ро-бот. Понимаешь, к чему все идет? Скоро и нас всех заменят на…

У меня в кармане олимпийки завибрировала и грянула полифонией Нокия. На экране высветился один из трех номеров, которые я удосужился записать в телефонную книгу.

— Секундочку. — я поднес трубку к уху. — Да.

— Ром, ты еще в школе? — Елена говорила выше и быстрее обычного. На заднем плане что-то тяжелое проехало по полу, звякнуло железо, и мужской голос с чувством помянул чью-то мать.

— В школе. Добиваю журналы.

— Меня с работы сдернули. Позвонили, сказали приехать немедленно. Я уже дома. Тут… — она отвлеклась и крикнула в сторону «Да не трогала я ваши санки!». — Тут такое…

— Что Влад?

— Сказал, что у них завал. Он в институте еще на день застрянет. Ты скоро?

— Выдвигаюсь.

— Ага. Все, у меня тут…

И отключилась, не уточнив, что у нее там.

— Стряслось чего? — Аркадий Борисович смотрел поверх очков.

— Выясню на месте. — я дощелкал страницу девятого «Б» и поднялся. — Этот журнал готов, остальные завтра.

— Да куда? Там еще восьмые…

— Завтра, Аркадий Борисович.

— Ну завтра так завтра. — покладисто согласился он. — Спасибо, выручил. С меня причитается. Реактивов не предлагаю, хе-хе.

Я кивнул и направился к выходу.

На крыльце меня перехватила Алена.

Стояла она у перил с контурными картами под мышкой и телефоном в руке и чего-то ждала. Возможно, дождя, чтобы смыть пыль с обуви. Дождя, несмотря на сентябрь, из небесной канцелярии не присылали уже давненько.

— О, а я думала, ты уже смылся. — сказала она. — Ну, как первый понедельник по новой сетке? Видела, тебе там с окнами намудрили. Сочувствую.

— Нормально. Все окна успешно пережил.

— Слушай, у меня к тебе дело… — девушка переложила карты в другую руку и заправила прядь за ухо. — Ну, не то чтобы прям дело. Я в среду веду седьмой «Б» на экскурсию в музей, и там надо второго сопровождающего. А еще я хотела спросить, ты ведь…

— В среду не смогу. — отрезал я, уже спускаясь по лестнице. — У меня же каждый день до седьмого урока.

— А, ну да. — она осталась на верхней ступеньке. — Конечно. Логично…

— Извини, у меня дома что-то случилось.

Оживление — падение вероятности с 74% до 31%. Смущение — вероятность 48%.

— Понимаю. — кивнула географичка. — Тогда в другой раз.

— В другой раз.

У забора я оглянулся. Алена все еще стояла на крыльце с контурными картами и в телефон не смотрела. Чего хотела — непонятно. Сама же видела мое расписание. А я — ее. Кстати, она же, вроде, после шестого должна была закончить. Чего тогда тут торчит? Заняться нечем? Знакомая ситуация. Прямо как мне сегодня во время окон.