Урок седьмого «А» начался согласно расписанию, и первые двадцать минут прошли ровно так, как написано в тематическом плане. Без своих коллег из класса «Б» и после моего внушения на прошлой неделе ребята поглядывали на меня с опаской, что прилежно фиксировал Психо. Я же напустил на себя максимально строгий вид и старался выглядеть так, будто в любую секунду достану из-за пояса пару револьверов и открою огонь на поражение, инфернально при этом хохоча.

Кажется, у меня получалось.

Перекличка, построение, четыре круга по залу, потом разминка на месте. Двадцать человек стояли в две шеренги и делали наклоны под мой счет. Приходилось считать вслух, потому что иначе пропадала синхронность, и класс разъезжался, словно разноцветные шарики MM’s. Кроссовки поскрипывали по лаковому покрытию, из окон под потолком лилось солнце и высвечивало поднятую ногами пыль. За стеной что-то с шумом упало и затихло.

Мальчишки в задней шеренге норовили доставать до пола костяшками вместо ладоней, и я дважды объяснил разницу между настоящей пластичностью и умением просто сгибать колени. Девочки в передней работали честно и изредка вполголоса обсуждали посторонние вопросы, но темп держали. Несколько человек сидели на лавке запасных, и двое из них принесли справки, лежавшие теперь у меня в папке.

Через пару недель мне предстояло вывести этот класс на низкий старт, а пока хватало и того, что они не спотыкались об собственные ноги. Урок шел своим чередом. Я стоял и циклично считал до четырех, параллельнсо думая о том, что в тренерскую скоро привезут компьютер, а со вторника у меня появится собственный уединенный угол. Планы на неделю выглядели стройными и вполне осуществимыми.

Двери в зал резко распахнулись, ударившись об стены с громким «бабах!». Будто в вестерне.

Первой в салун, в смысле в спортзал, вошла Галина Сергеевна. За ней шествовала высокая женщина в очках без оправы, в темном пальто, с папкой под мышкой и с телефоном в руке. Последним, слегка отставая, шагал низкорослый крепко сложенный мужчина в куртке и с пышными рыжеватыми усами, занимавшими примерно треть лица. Словно он отобрал их у моржа.

— Продолжайте, дети, продолжайте. — произнесла завуч тем голосом, каким объявляют минуту молчания. — Роман Дмитриевич, подойдите.

Двадцать человек немедленно перестали делать наклоны и развернулись к дверям.

— Идет урок. — напомнил я.

— Урок подождет.

Морозова Г. С.: Торжество — вероятность 71%. Предвкушение — вероятность 44%. Напряжение — вероятность 30%.

Опять?

Я подошел. Женщина в очках открыла папку.

— Инга Каунис, председатель родительского комитета школы. — представилась она. — Роман Дмитриевич, к нам поступила информация об установке в спортивном зале скрытого записывающего устройства. Я обязана вам напомнить: пункт четвертый положения о защите персональных данных обучающихся, статья девятая закона о персональных данных, а также локальный акт школы от прошлого года, где видеонаблюдение допускается исключительно в местах общего пользования, открыто, с уведомлением и по согласованию с родительским комитетом. В залах и раздевалках — не допускается ни при каких обстоятельствах.

— Согласен. — кивнул я.

— Что значит согласен?

— Значит, что вы процитировали правильно.

Усач в разговор не вступал. Рыскающим взглядом он всматривался в шведскую стенку возле окна.

Ровно туда, куда я в пятницу махнул рукой в присутствии Галины Сергеевны.

— Вон там, да? — спросил он и, не дожидаясь ответа, пошел через зал.

— Уважаемый, у детей идет занятие. — предостерег его я.

— Дети — это как раз то, из-за чего я приехал. — ответил он.

Мужчина снял куртку, бросил ее на скамейку и полез. Лез уверенно, ставя ноги на перекладины через одну, и на высоте метра в три начал шарить рукой по кронштейнам, по верхнему торцу и по стыку с балкой.

Класс подтянулся ближе. Кто-то уже снимал видео.

Галина Сергеевна стояла в трех шагах от меня, держа руки перед собой. Подбородок приподнят, плечи развернуты, взгляд направлен строго вверх, на человека на стенке.

Я прекрасно знал, что ничего туда не устанавливал, и за выходные у завуча было два полных дня, чтобы в этом убедиться.

Но она не могла заявиться сюда с председателем родительского комитета, не проверив заранее, что что-нибудь обязательно найдется. Человек, подбросивший в тренерскую чужое белье и заранее подговоривший ребенка, наугад на сцену не выходит. Он выходит ровно тогда, когда все готово к классному шоу.

Значит, за выходные это самое все и случилось.

И теперь, по ее мнению, меня ждал публичный позор, увольнение, а следом и арест.

Какая досада.

— Тут ничего нет. — заявил усатый сверху.

— Правее посмотрите. — уверенно отозвалась завуч.

Он посмотрел правее. Спустился на две перекладины, прошел вдоль стенки, проверил второй пролет, потом третий. Слез, отряхнул ладони о брюки, вскарабкался снова, на этот раз с другого края, и провел ладонью по каждому кронштейну сверху донизу.

— Ничего нет. — повторил усач.

В зале стало тихо.

Галина Сергеевна сделала несколько шагов вперед и сама посмотрела на стенку. Ее подбородок опустился. Пальцы левой руки сжали ткань юбки чуть выше колена и почти сразу медленно разжали.

Торжество — вероятность 0%. Предвкушение — вероятность 0%. Растерянность — вероятность 58%. Подозрение — вероятность 66%.

Камеру я снял утром.

Маленькая, черная, размером с половину спичечного коробка, на магнитной клипсе. Сидела за верхней балкой третьего пролета, под углом, захватывающим весь зал и дверь в тренерскую. Я обнаружил ее перед первым уроком, когда обходил помещение и проверял инвентарь. Сейчас она лежала во внутреннем кармане олимпийки и слегка мешала при наклонах.

Обходить зал по утрам я начал не потому, что я весь такой из себя гений (хотя ум определенно входит в число моих достоинств. Ум и скромность. Да.), а по чужому совету. Кирилл Андреевич предложил мне носить бронежилет под формой, а Психо добавил, что неплохо бы в школе передвигаться вдоль стен крабиком.

Советы я воспринял буквально, насколько сумел, но за неимением бронежилета решил все проверять. Вдруг балку подпилят, ребенок расшибется, а виноват буду я. Я бы сам не стал рисковать детским здоровьем — это как минимум незаконно, — но кто знает, что на уме у нормисов.

— Кхм, дорогая, я, конечно, извиняюсь, но там пусто. — вынес вердикт усач, спускаясь на пол. — Голая стена и крепления. И пыль. Много пыли.

— Я вижу. — процедила председатель родительского комитета и посмотрела на завуча.

Я решил, что момент подходящий.

— Галина Сергеевна. — произнес я максимально доброжелательно. — Я вас очень прошу: в следующий раз, когда вам поступит какая-нибудь информация, не нужно сразу прибегать с родительским комитетом, полицией, армией и другими структурами.

— Что? — переспросила она.

— Понимаете, я-то переживу. — невозмутимо развел руками я. — А вот школа может понести репутационные потери. И не только школа. — я выразительно на нее посмотрел. — Представьте, как это будет выглядеть сегодня в чате родителей седьмого «А». — я кивнул в сторону юных операторов. — Да и в других чатах. Люди ведь сначала пересылают, а потом думают.

— Немедленно удалить все видео! — рявкнула завуч.

— Ой, а я уже отправил. — пискнул один мальчик.

— И я тоже. — попятилась девочка.

— А я вообще стрим веду…

Класс заржал. Открыто. Всеми двадцатью с лишним глотками. И вот тут я даже не пытался никого утихомиривать.

Галина Сергеевна уже в который раз обожгла меня огненными хлыстами взгляда, прошипела что-то на змеином, развернулась и стремительно вышла прочь. Инга Каунис закрыла папку, глянула на меня с прищуром и удалилась следом.

Усатый задержался.

Он взял со скамейки куртку, помялся и подошел.

— Вы это… — произнес он вполголоса. — Извините, да? Я же не разбирался. Мне сказали, что дочку снимают в раздевалке. Она у меня тут учится. В десятом. Ну я в машину, и приехал.

— Милана Каунис. — догадался я. — Я ее классный руководитель.

— Ага. — он моргнул. — Так это, значит, вы.

— Значит, я.

— Тогда тем более извините. — мужчина сунул мне руку, я пожал. Ладонь у него оказалась сухой и жесткой, с мозолями у оснований пальцев. — Она про вас дома рассказывала. Хорошее, между прочим. Ладно, не буду мешать, у вас урок. Эх, женщины…

Он махнул куда-то в сторону дверей и ушел, качая головой.

+2 к Адаптации.

Ну вот, опять Эмпатия отстает. Да где ж ее возьмешь? Я ведь за весь инцидент даже не вспотел, не говоря уже о чем-то большем. Вожделению тут тоже не место. А другие эмоции что-то не торопились объявляться. В конце концов, в глубине души я понимал, что терять мне нечего. Кроме рабочего места, полученного не самым честным образом.

Семиклассники за время представления про разминку забыли окончательно, так что мне пришлось повысить голос и заставить их бегать кругами. А еще экстренно переписывать в голове план урока, компенсируя потраченное впустую время. Нормативы на носу, а тут эта со своими фокусами. Не могла на перемене объявиться?

А на перемене зал опустел, и голос подал уже Психо.

[ Новое задание: «Выяснить причину неприязни Галины Сергеевны Морозовой».]

— Зачем? Я ее и так отвадил.

[ Трижды за три рабочих дня. Отваживать можно бесконечно. Устранить корень проблемы, как правило, эффективнее.]

— Срок?

[ Не ограничен. Награда: +20 Очков Адекватности. При использовании системных подсказок — вдвое меньше.]

Я стоял посреди пустого зала, держал руку в кармане, где лежала чужая камера, и думал об одном.

А ведь Галина Сергеевна и правда взъелась на меня еще до того, как я появился в этой школе.

Тишину после ухода двадцати с лишним детей вполне можно записывать в учебники как отдельное физическое явление. Эффект такой, будто что-то откуда-то вынули, но кажется, что оно там еще есть. Типа занозы, например. Или рыбной косточки между зубов. Уши продолжают ждать шума и первые полминуты слышат его даже в абсолютно пустом спортзале, заполненном лишь пылью, подсвеченной косыми столбами солнечных лучей.

Четвертый урок закончился в одиннадцать сорок. Седьмым, в тринадцать пятьдесят, у меня стоял девятый «А». Между этими отметками лежали два с лишним часа, в течение которых школа во мне не нуждалась.

То есть я мог бы освободиться в половине первого, а так придется торчать тут до половины третьего. Впереди меня ждало три часа в школе, из которых с учениками я проведу сорок пять минут. Занятная пропорция для человека, нанятого работать с детьми.

Я будто выиграл конкурс, но призом стал годовой запас прокладок. Родиться мне довелось мужчиной, а значит, приз буду использовать не по назначению.

У безработных часов имелось как минимум одно полезное свойство: они подходили для дел, до которых иначе не добирались руки. Например, журнал семиклассников. И один должок перед десятым.

[ Урок с вмешательством третьих лиц завершен. Структура занятия сохранена.]

— Это ты к чему?

[ Ни к чему. Констатирую. Иногда мне хочется просто констатировать.]

В учительской пахло растворимым кофе и мокрой тряпкой. За столом две учительницы английского разбирали тетради, ухитряясь одновременно обсуждать чью-то свадьбу, чей-то ремонт и чью-то дочь, поступившую не туда, куда нужно. Темы шли параллельно и друг другу не мешали.

Я занял свободный компьютер и вбил в журнал седьмого «А» тему, оценки, отсутствующих и присутствующих. Ну и освобожденных, справки которых остались лежать у меня в столе.

— Роман Дмитриевич, а вы к нам надолго? — спросила та учительница, что помоложе. Мое имя они уже знали, а вот я их, хоть и видел уже не первый раз, пока не различал. Одинаковые стрижки, одинаковые кардиганы, у старшей — очки. Та, что в очках, смотрела на мою голову.

— Пока не выгонят.

— Ой, это правильный настрой. — одобрила младшая. — А можно нескромный вопрос?

— Можно.

Паузу она выдержала ровно такую, чтобы вопрос перестал считаться нескромным. И все равно спросила:

— Это у вас краска или свое?

За три рабочих дня прядь на моем виске по приблизительным подсчетам разглядывали человек сто. Отважились спросить значительно меньше. Версию про прадеда-йети я уже использовал, а новую заготовить не успел. На ум что-то тоже ничего путного не лезло.

— Свое. — ответил я. — Поседел за одну ночь.

— Ужас какой! А что случилось-то?

— Не помню.

Шуршание тетрадей прекратилось.

— Как это не помните?

— Ночь помню. Что в ней происходило — нет.

Возникла пауза, в которую можно было припарковать автобус. Молодая учительница медленно села ровнее. Старшая отчего-то посмотрела на дверь, потом на кружку.

— Ой. Простите, ради бога.

— За что?

— Ну как… мы тут гадаем, а вы…

— Вы гадали правильно. Одна из вас даже выиграла.

Обе засмеялись, но как-то слишком быстро для нормальной реакции. Может, кофе был горячий.

[+ 1 к Социальному взаимодействию.]

— За что?

[ За правдивый ответ, поданный в форме шутки. Ты сказал то, что есть, и никто не почувствовал себя неловко дольше четырех секунд. Это прогресс.]

— Девушки, встречный вопрос. — я развернулся на стуле. — Кто у нас ведет ОБЖ?

— Петр Николаевич.

— А Петр Николаевич — это кто?

— Трудовик наш, Скворцов. — старшая махнула рукой почему-то в сторону окна с видом на пустой двор. — Отдельного обэжэшника нам лет пять не дают, вот он и совмещает. Мастерская на другом конце этажа, за углом.

— Спасибо.

— А он вам зачем?

— Долг отдать.

Я оставил их наедине с формулировкой и вышел.

Долг существовал в самом деле. Только не тот, о котором могли подумать педагогини. В субботу мой десятый класс кучу времени убирал чужой газон у сгоревшего дома, и расплатился я с ними обещанием закрыть хвосты по ОБЖ. Обещание услышали все присутствующие, да еще и при свидетелях. С ликованием, флажками и маленьким салютом. Значит, теперь долг следовало отдать.

Припаши подростков к работе, не заплати — и в следующий раз найдешь в своей постели отрубленную голову лошади. Так говорили на учительском форуме. Знающим людям нужно верить.

Возле лестницы на первом этаже висела та самая таблица, управляющая жизнью нескольких сотен человек. Я легко отыскал глазами упоминание нужных предметов и вычленил из общей картины главное в работе Скворцова П. Н. за сегодня. Первый урок, второй и третий. Точка.

Человек отработал три сорокапятиминутки подряд, освободился в десять тридцать пять и, будь у него хоть капля здравого смысла, давно пребывал бы где угодно, кроме этого здания.

Вот у кого нормальное расписание.

Я еще раз осмотрел свое. Первый, второй, четвертый, седьмой — четыре урока, размазанные по всему дню тонким слоем. Ну-ка, а география? Уроки шли со второго по шестой, уложенные плотно, как плитка в ванной.

Ясно-понятно.

Сходим-ка в обитель Петра Николаевича. Вдруг задержался?

Мастерская оказалась заперта. Из-под двери тянуло опилками и пролитым лаком, а на небольшом стенде висел график работы кружка и объявление о наборе на конкурс скворечников. Смежный кабинет ОБЖ встретил меня тем же: замок, темное стекло и плакат «Действия при пожаре» в коридоре. На плакате человечек аккуратно покидал горящее здание. Я мысленно пожелал ему удачи.

Я хотел уже сходить наружу и проверить закуток, где, по моим наблюдениям, курила половина персонала, как меня окликнула уборщица с ведром и шваброй.

— Скворцова ищете? — спросила женщина, выжимая голыми руками драную, как парус «Летучего голландца», тряпку.

— Его. Не подскажете, где?

— Ушел давно. — она намотала тряпку на швабру. — Он редко когда задерживается. У него дача в Сиверской, автобус в одиннадцать десять, вот и бежит.

— А завтра?

— Откуда ж мне знать.

— Понял, спасибо.

Я вновь вернулся к расписанию и выяснил, что во вторник последний урок у Петра Николаевича пятый. А у меня как раз после пятого окно. Ну, значит, там я его и подловлю. Долги нужно отдавать. Причем желательно раньше, чем по ним набегут проценты, и кредиторы высыпят твои зубы в твой же карман. А кто знает, что у десятиклашек на уме. У них же совсем тормозов нет. Хуже психов!