Глава 8

Проулок за москательной лавкой встретил нас темнотой и запахом смолы от поленниц.

Снег здесь лежал нетоптаный, синий от единственного фонаря на дальнем углу. Слева тянулась глухая стена лавки, справа — поленницы в человеческий рост, за ними двор. Два выхода, как Кот и говорил.

Мы прошли вглубь шагов двадцать.

— Тут, что ль? — громко спросил я. — Ну, показывай, чего припрятал.

— Тут, тут, — отозвался Кот и завозился у поленницы, будто что-то ища.

Сзади скрипнул снег.

Двое вошли в проулок неспешно, вразвалочку, и встали, отрезая выход на улицу. В темноте они казались крупнее, чем днем: плечи в полтора обхвата.

— Вот и попался, — сказал старший.

Голос у него был спокойный, почти ласковый.

Я обернулся не спеша. Кот за моей спиной сделал шаг в сторону — отступил к поленнице.

— Ты не бойся, тля. — Старший двинулся ко мне, снимая на ходу рукавицы. — Убивать не велено. Мы тебе просто кости переломаем. Аккуратно. Будешь знать, на кого лаять и как чужое не отдавать.

«Чужое? Неужто перстень? Ну, здравствуй, Лев Васильевич».

— Дяденьки, вы чего? — Я попятился, прижимая трость к груди. — Я же вас не знаю. Вы меня с кем-то спутали.

— Не спутали, — ласково сказал старший, подходя. — Тебя, тебя, голубь. Сенькой звать, Арсеньев воспитанник. Все сходится.

Я медленно повернул голову к Коту.

— Ты, — сказал я. — Иуда. Ты навел.

Кот отшатнулся, вжал голову, забегал глазами от меня к ним.

— Сеня, ты чего… Сень, да я…

Двое заржали. В голос, с удовольствием.

— Ай, сметливый! — Старший аж крякнул. — С ходу дружка расчел! Правда, правда — он и продал. За пятерку сторговались. Дешево ты ходишь, малец.

— Слышь, паря, — ощерился молодой на Кота. — А двух рублей тебе не видать, не обессудь. Они тебе боле без надобности.

— Врут они! — Кот аж подпрыгнул. — Сеня, врут, не слушай!.. — И осекся, повернулся к молодому, и голос у него сорвался с испуганного на обиженный: — Как это — не видать⁈ Ух вы ж твари! Другой уговор был! Пятерка была уговорена! Три дали, два опосля, вы ж сами…

— Опосля, — согласился молодой. — Опосля и приходи, отсыплем. — И заржали оба еще пуще.

— Да я ж вам его привел! — Кот задыхался от обиды, про меня он, кажется, вовсе забыл. — Как уговаривались! Я слово держу, а вы!..

— У нас порядок: сперва дело, потом расчет. Отойди, паря, не мельтеши. Опосля сочтемся… может, — благодушно сказал старший, стягивая рукавицы.

«Ай да Кот, от души», — подумал я, а сам еле сдержался, что =бы не заржать.

Он был уже в пяти шагах.

«Где кавалерия? Тяни, Саныч. Тяни».

— Погодите. — Я поднял ладонь. — Погодите, дяденьки. Давайте хоть поговорим. Вам заплатили — я вдвое дам. Втрое. У меня деньги есть, вот честное слово…

— Ишь, запел. — Старший даже приостановился, с удовольствием слушая. — Все вы поете, как до дела доходит. Нет, малец. Уговор есть уговор, мы люди честные. Кости поломаем — а там хоть вдесятеро предлагай, нам без интересу.

— Да за что⁈ — вскрикнул я. Делая вид, что мне ну очень страшно, что щас описаюсь.

— А это ты у благодетеля своего спроси. — Он усмехнулся в усы. — Опосля. Как срастется.

— Хоть скажите, кто велел! — продолжал я тянуть время.

— Много будешь знать… — начал молодой, и тут снег хрустнул.

Из темноты один за другим выходили мои. Спица и Шмыга. Следом — Сивый, заполнивший собой весь проход, и Упырь и с Рябым.

Кот выпрямился у поленницы, доставая оттуда березовое бревнышко. Испуг с его лица исчез.

Стало очень тихо.

— Долго шли, — сказал я своим и повернулся к старшему. Поднял трость и взмахнул ей пару раз. — Ну что, дяденька. Договоримся али как?

Старший оценил все за секунду. По глазам было видно, как он считает и прикидывает, что делать.

— Уходим! — рявкнул он, и они рванули. Оба разом, молча, наклонив головы: от нас, на выход, на стаю, за спинами которой была воля.

Молодой летел первым, как бык. Спица сунулся наперерез — и отвалился, на поленницу, только дрова посыпались. Упырь встретил лося свинчаткой поперек плеча — того повело, качнуло… И тут его принял Рябой.

Коротко, без замаха, снизу в челюсть. Молодой сел в снег, где стоял, и больше вопросов не имел.

Старший шел вторым и оказался умнее: не пер буром, а вильнул к стене, по краешку, в щель между Сивым и кладкой.

Кот от поленницы, не размахиваясь, швырнул ему вслед полешко. Березина угодила меж лопаток — старшего сбило с шага и повело.

Тут на него кинулся Шмыга, прыгнул и повис, обхватив руками и ногами, как клещ. Старший взревел, крутанулся, попер к выходу волоком, вместе со Шмыгой на горбу.

Я уже ковылял следом, наступая на больную ногу через раз.

«Давай, Саныч. Шевелись, калека».

Успел.

Зарядил тростью поперек колена — двумя руками, с потягом, как городки выбивают. Рука отозвалась болью до плеча, но трость выдержала

— Ай, пля, — заорал он от боли и рухнул, пропахав мордой снег, Шмыга сверху доехал на нем, как на салазках. Подоспевший Сивый молча с ноги зарядил по голове и плюхнулся старшему на спину — стало тихо.

Только молодой уже в снегу мычал и возил ногами, да Шмыга отплевывался и сиял.

— Видал, Сень⁈ — Он вскочил, размазывая снег по роже. — Видал, как я его⁈ Он же прет, а я на него!

— Видал, — хмыкнул я. — Клещ ты, а не Шмыга. Спица, живой?

— Живой, — просипел тот из поленницы, стряхивая дрова. — Вот же лось…

— Упырь? — глянул я него.

Долговязый молча покрутил плечом, поморщился и кивнул.

— Тогда усаживайте гостей. Разговаривать будем.

Их усадили рядком, спинами к поленнице. Молодой уже очухался и молчал, сплевывая кровь и держась за челюсть. Старший дышал со свистом и глядел на меня снизу вверх — уже без ласки.

Я подтащил чурбак, сел напротив и поставил трость между колен.

— Ну что, дяденьки. — Я помолчал. — Кости, говорите, переломаете? Аккуратно.

Промолчали.

— Кто такие? — ласково спросил я.

Снова промолчали, старший, кривясь от боли, сплюнул, трогая себя за ногу.

— Да пошел ты, — потирая челюсть, огрызнулся молодой.

— Сивый, — протянул я.

Сивый шагнул и без замаха, ладонью, приложил старшего по уху. Голова мотнулась.

— Я ведь не тороплюсь, — сказал я. — Ночь длинная. Кто такие?

— Отставные мы, — прохрипел наконец старший, было видно, что говорит через боль. — Кексгольмского полка. Демидов я, унтер. Это Санька.

— Уже разговор, — покивал я. — Кто нанял?

Старший помолчал, посчитал что-то про себя и, видно, решил, что своя шкура дороже чужой тайны.

— Через корчмаря вышло. Трактир на Лиговке, Лис зовется. Мы там подхарчиваемся, когда работа есть. Корчмарь и сказал: дело простое, человечка поучить, деньги хорошие. Мы согласились, а он свел.

— С кем свел? — продолжил я.

— А бес его знает, не представлялся. — Демидов сплюнул розовым. — Барин какой-то. В задней комнате сидел. Лицо прятал: воротник поднял, шарфом обмотался, шляпу на нос. И назвался Иван Иванычем.

— Иван Иваныч, — повторил я. — Ну ясно. А из-под шарфа-то что видать было?

— Усы седые. Здоровые такие, врастопырку. — Демидов пошевелил пальцами у лица. — Не молод, но крепкий, косая сажень.

— Сидел как? — уточнил я.

— А вот как аршин проглотил. — Унтер, сам того не заметив, расправил плечи, показывая. — Спина прямая, руки на столе. И говорит не по-нашему.

— По-французски, что ли? — не понял я.

— Не. По-нашему, да не по-нашему. — Демидов поискал слово. — Командует. Не просит, не рядится — приказывает, как на плацу. Может, и из наших, ну, служивых. Задачу поставил: кости переломать, рожу не трогать, до смерти не бить. И чтоб сказать при этом, что велено: мол, знай свое место, тля, и чужого не хватай. Деньги вперед — дал часть, остальное сверточком у корчмаря, ну, у Лиса отсчитаны.

Я слушал, и меня разбирало, воротник поднял и шарфом обмотался, да еще и Иван Иваныч, — какой-то дешевый фильм про шпионов.

Не выдержал и заржал.

В голос, откинувшись на чурбаке. Парни смотрели на меня как на тронутого. Демидов насупился:

— Чего ржешь-то?

— Да так. — Я утер глаза. — Иван Иваныча вашего вспомнил. Хорош гусь.

«Аристократия, мать ее. Схема-то родная, из девяностых. Солидный человек сам руки не марает — солидный человек едет на другой конец города, в чужой кабак, поднимает воротник и нанимает быков. Все как у людей».

— Сколько плачено? — хмыкнул я.

— Четвертной. — Демидов вздохнул. — И четвертной опосля, как сделаем.

— Богато. — Я поцокал языком. — А малому моему, стало быть, пятерку пожалели. Три дали, два зажали.

— Так то ж наши два рубля были б… — начал молодой и заткнулся, поймав взгляд старшого.

Кот у поленницы хмыкнул.

— Ладно. — Я поднялся с чурбака. — Все с вами ясно, служивые.

— Сеня. — Спица подошел ближе и понизил голос, но так, чтобы те слышали. — Чего с ними делать-то? Может, того?.. И в канал, никто не сыщет.

Двое у поленницы окаменели.

Рябой не сказал ничего. Стоял в стороне, привалившись к штабелю, и смотрел на меня — внимательно, с интересом. Ему было любопытно, что я решу. По его науке вопрос Спицы был законный.

Я покосился на служивых, пусть посидят, подумают о вечном, а сам задумался.

«Кончить — а смысл? Кто нанимал, я уже знаю, тут к бабке не ходи. Расскажут они, что провалились, — что изменится? Да ни хрена. Ну, затихарится полковник на месяц. И то вряд ли — упертый. А сына из корпуса он точно не заберет и из города не съедет. Зато два трупа появится, смысл марать руки? Да и вдруг заметит кто, а там полиция, разбирательство, не та цена».

— Не, — сказал я. — Живите, дяденьки.

Было слышно, как они выдохнули с облегчением, оба сразу.

— Но не задаром. — Я кивнул парням. — Обыскать. Деньги, ножи — все наше. Пальто снять и шапки тоже.

— Побойся бога! — взвился Демидов. — Мороз же!

— А ты бегом, — посоветовал я. — Тут до Лиговки полчаса резвым шагом. Заодно и подумаешь на бегу, как жить дальше. Нельзя быть таким жадным.

Сивый с Упырем работали быстро. Из карманов вытрясли девять рублей с мелочью, два ножа — один простенький, второй серьезный, в ножнах. Пальто стянули, шапки сдернули. Демидов сидел в одном пиджаке и глядел на меня.

— Корчмарю своему передайте, — сказал я, — что работа сделана. Пасли, мол, пасем, а он из приюта не вылазит и один не ходит. Пусть Иван Иваныч ждет. Долго ждет.

Демидов сощурился. До него доходило.

— А не передадим?

— А не передадите — сам передам. — Я наклонился к нему. — Передам на Лиговке, кому надо, что унтер Демидов с напарником взяли у заказчика четвертной, дела не сделали, а после сдали и заказчика, и Лиса первому встречному. За просто так сдали, даже не под ножом. Как думаешь, служивый, сколько ты после этого проживешь при своем ремесле?

Тишина стояла звонкая.

— Понял, — глухо сказал Демидов.

— Вот и славно. — Я выпрямился. — А теперь — бегом марш и в наш околоток больше ни ногой. Увижу — разговор будет короче.

Их подняли пинками и наподдали еще на дорожку. Молодой припустил сразу, старший похромал следом, оскальзываясь и оглядываясь, — в одних пиджаках, простоволосые, по морозу.

Спица глядел им вслед и ржал в голос. Шмыга свистнул по-разбойничьи, в два пальца.

— Тихо, — оборвал я. — Не на ярмарке.

Добычу разложили тут же, на чурбаке, при свете спички.

Девять рублей с мелочью.

— Кисет Старке пойдет, — распорядился я. — Ножи, Упырь, Спица, по руке разберете. Деньги, Кот, дели на всех.

Кот пересчитал, посопел и стал отсчитывать. Делил по-честному, на шестерых, и мою долю отложил первой.

— Держи.

Полтора рубля, отказаться — обидеть.

Я взял и убрал в карман с самым серьезным видом.

— Богатею.

Хохотнули вполголоса.

— Пальто с шапками заберите. — Я кивнул на горку. — Бяшке отдадим, сбудет, деньги в общак.

— Сукно доброе, — оценил Сивый, сворачивая пальто скаткой. — Рубля за четыре уйдет.

Рябой тоже досталось полтора рубля, он привалился к поленнице и грел ладони за пазухой. Я подошел, вынул из своих трешку и протянул.

— Как уговаривались.

— Да будет тебе, Пришлый. — Он покосился на бумажку. — Мне и за так в радость было. Я хоть размялся, а то закис вовсе.

— Уговор есть уговор. Бери.

Рябой хмыкнул, взял и упрятал куда-то в недра тулупа.

— Ну а дальше чего? — Он поскреб шрам. — Опять в курятник? Они там, поди, до сих пор про лук орут. Я, Пришлый, еще одну неделю такой жизни не сдюжу. Удавлюсь на ихней шали.

— Не удавишься. Есть для тебя работа, по тихой.

Он подобрался.

— Говори.

— Ходи по городу и приглядывайся. К барыгам, скупщикам, лавочникам — к тем, кто пожирней. Мне нужны те, у кого рыльце в пуху: кто краденым торгует внаглую, кто людей обманывает не по-божески, сирот обвешивает. Не мелочь — жирные. Присмотрел такого — запомнил: кто, где сидит, чем дышит, кого боится. Записал и больше ничего.

— Это я могу. — Рябой кивнул. — А на что тебе?

— Пока — знать, а там поглядим, — оскалился я.

— Понял. Не дурак. — Он помолчал и глянул исподлобья. — Только это… На Сенной-то мне как? Там барыг — как вшей на нищем, самое место глядеть. А там Доброй.

— На Сенную не суйся вовсе. Апрашка, Невский, Гостиный, Никольский рынок — где хочешь, а Сенную обходи, покуда не скажу.

— А когда скажешь? — поскреб он подбородок.

— Когда до Доброго очередь дойдет, — улыбнулся я.

Рябой поглядел на меня искоса. Хмыкнул.

— И на рожон не лезь, — добавил я. — Привяжется кто — уходи, не отвечай, в драку не лезь.

— Скучно живешь, Пришлый. — Он вздохнул всей тушей. — Ну да ладно. Все веселей курятника.

На том и расстались. Рябой запахнулся и потопал, а мы двинулись в приют.

На чердаке горела лампа.

Яська, конечно, не спал. Сидел на своем матрасе, обняв кирпич, и при виде нас подскочил, как на пружине, а у печки, еще в уличном, грелся Бяшка.

— Ну⁈ — выдохнул Яська. — Ну сто⁈ Поймали⁈

— Тихо ты, оглашенный, — буркнул Кот.

— Я сепотом! — зашипел он тем шепотом, который слышно через две стены. — Ну⁈ Было цего⁈

— Было, — сказал Спица, стаскивая рукавицы, и расплылся в улыбке. — Ох, было, мелкий…

И понеслось.

Спица показывал в лицах: как те двое куражились, как рванули, как молодой смел его в поленницу — «лось, чистый лось, во такие плечи!» — и как его принял Рябой. Удар Рябого он изобразил дважды, со звуком, и лось в его показе делался все здоровее.

— А Шмыга-то, Шмыга! — Спица аж подпрыгнул. — На старшого прыгнул и повис! Тот прет, а этот висит, как клещ на кобеле! Волоком его тащит, а он висит!

— Держал же, — скромно сказал Шмыга от печки.

— А Сеня его тростью — хрясь! — Спица рубанул воздухом. — Поперек ног! Тот и слег!

Яська слушал, разинув рот, и глаза у него горели, как две плошки. Кирпич он тискал так, что побелели пальцы.

— А цего они хотели-то? — выдохнул он.

— Кости мне переломать, — сказал я. — Не вышло. Спи давай.

— Поспис тут с вами…

Бяшка в рассказ не встревал — он слушал вполуха, а глядел на скатку, которую Сивый пристроил у печки. Потом не выдержал, подошел, развернул, помял сукно в пальцах, вывернул полу, глянул подкладку.

— Сукно казенное, ношеное, но крепкое. Подкладка целая. Шапки так себе. За все про все — рублей семь, ежели не торопить. А ежели быстрей, то пять.

— Не торопить. Деньги в общак.

— Сделаем. — Он свернул пальто обратно, ловко, как приказчик.

— Все завтра. Отбой.

Задули лампу. Чердак поворочался, повздыхал, пошептался — Яська из темноты еще дважды переспрашивал у Спицы про лося — и затих.

А я лежал, глядел в темный потолок и подводил итог.

'Полковник, значит. Лев Васильевич собственной персоной. Кости переломать мне решил, и ведь не уймется. Ладно. В очередь, Лев Васильевич. Ты нынче третий.