Глава 6

Молельня опустела, шаги стихли за дверью. Иона сошел с возвышения и встал напротив.

— С возвращением, Арсений. Панихиду отслужил?

— Отслужил, батюшка. Крест поправил, оградку велел подновить к весне. Деньги при церкви оставил, с запиской — написать им можно, подтвердят, — ровно произнес я.

— Верю, — кивнул он и, заложив руки за спину, прошелся вдоль аналоя. — А я, покуда ты ездил, все думал, — заговорил он, не глядя на меня. — Про тебя думал. Молишься исправно, крестишься вовремя, поклоны кладешь. А душа при этом где витает — бог весть, и слухи про тебя ходят, Арсений. Нехорошие слухи.

— Люди болтают, батюшка. Не могут без этого, — кротко ответил я ему.

— Болтают. — Иона остановился. — Только дыма без огня не бывает. Говорят, добро твое неправедное. Что таскал ты сюда до меня всякое, чему в приюте взяться неоткуда. В писании сказано: не укради.

«Ага. Вот и понеслось».

Я кивнул, спокойно и покладисто, да перешел в атаку.

— Верно сказано, батюшка. Только я и не крал.

Иона медленно поднял бровь.

— А ежели бы крал — сидел бы нынче за решеткой, как Василий наш. — Я глядел ему прямо в глаза. — Полиция свое дело знает крепко: чуть что — хвать и в каталажку. Сами видите, как оно скоро делается, а я хожу вольно. Стало быть, либо полиция разом ослепла, либо врут люди.

— Полиция, — глухо повторил Иона.

— А что добро носил — было, — продолжал я, не давая ему собраться. — Только вас тогда, батюшка, тут и в помине не было, а сказать можно все что угодно. Жрать нечего тут было, еще немного — и разбрелись бы кто куда, а добыл, и ели все — и никто не спрашивал откуда. А нынче, сытые, вспомнили и виноватого ищут. Либо запамятовали, как оно было, либо паскудничают.

— Не суди, — грозно глянул на меня Иона.

— И в мыслях нет. Я к тому, что судить меня надо было тогда, за столом. А не теперь, из-за угла. — И серьезно глянул на него.

Иона молчал, долго, и желваки у него ходили.

— Складно говоришь, — произнес он наконец. — Всегда складно. В том и беда твоя: у тебя на всякое слово Божье свое словцо припасено. — Он выдержал паузу. — А человека кто до полусмерти избил? В этих стенах, при детях. Это я уже при мне было, Арсений.

— Было, — не стал отпираться я. — И за что — вы тоже, поди, знаете. Весь приют знает. Он ребенка увечного за руку калечную на весу держал и потешался. Я и нынче так же поступлю! — с вызовом глянул я на него.

— «Мне отмщение, и аз воздам» — Господь сказал, — протянул Иона.

— Так то отмщение, батюшка. А я не мстил, я пресек.

Свечи трещали, Иона молчал.

— А вы расскажите, чего еще про меня говорят. — Я чуть подался вперед. — Кто и что видал. Я на всякое отвечу.

Вот тут я его ловил, и он это понял.

— Исповедь не для того, чтобы доносчиков искать, — отрезал Иона.

— Так то исповедь. — Я развел руками. — На ней и расскажу. Все, что надобно, как обещано, а сейчас-то чего вполовину: и не служба, и не исповедь, и не суд.

— В субботу, — сказал он. — После вечерни. И сполна, Арсений. Половинок твоих я в этот раз слушать не стану.

— Как на духу, батюшка, — перекрестился я.

— Ступай, — перекрестил он меня и отвернулся к аналою — разговор был окончен.

Я вышел и притворил за собой тяжелую дверь.

«Мда уж, поговорили по душам», — мелькнуло в голове.

Стучат на меня и стучат складно: про унтера, про старое добро — все правда, все было. А про парней и чердак — ни звука, или, может, он это приберег?

Стало быть, ходит стукачок понизу. Видит, что во дворе делается, слышит, что малышня болтает. И наверняка он Ионе не доносит, а душу изливает. Значит, шепчет ему кто-то из богомольных. Ходит на все службы, свечки ставит и язык без привязи. Сокрушается, вздыхает: ох, батюшка, грех-то какой видал…

«Говорливый и набожный. Таких у нас в приюте — по пальцам. Найдем и устроим тебе, милок, отдельную исповедь», — подвел я итог.

Наверху меня ждали.

Чердак встретил теплом, стая сидела кругом у печки, и посреди круга на перевернутом ящике стоял остывающий чайник.

Кот поднялся первым.

— Ну?

— Сперва вы. — Я доковылял до своего матраса, сел и вытянул ногу. — Рассказывай, как все прошло.

Кот присел обратно на корточки и начал — ровно, по порядку, как всегда.

— Пришли и сели, как ты велел: я у стены, Спица у двери, Упырь на улице. Народу в «Якоре» немного было, середина дня. Грек на месте.

— Как он? — тут же спросил я.

— Спокойный. — Кот пожал плечами. — Сидит за своим столом, в углу. Четки крутит да чаи гоняет, никуда не торопится.

— Люди при нем?

— Ага, были, но не те, что тогда. Другие. — Кот прищурился, вспоминая. — Один молодой, вертлявый, все по залу шнырял. Второй в летах, сидел у окна и на улицу глядел. Шрамованного не видали.

— Кто-то приходил к нему? — продолжил я расспрос.

— Разные ходили, человек шесть было. — Кот стал загибать пальцы. — Купчик какой-то, толстый, в лисьей шубе — этот долго сидел, торговались о чем-то, руками махали. Мужик простой, мастеровой с виду, принес сверток, забрал деньги и ушел. Двое чернявых, с этими Грек по-своему лопотал. Бабка старая с корзиной, и половой ему все подносил да уносил.

— Кому он деньги давал, у кого брал?

— Купчику давал. Пачку, я видел, как отсчитывал. У чернявых брал. — Кот качнул головой. — Обычный день у него, Сеня. Торгует человек.

— Дальше чего было?

— К вечеру, уже в сумерках, поднялся и вышел. Мы за ним. — Кот кивнул на Спицу. — Тут он пусть.

Спица подался вперед. Ссадина на скуле при печном свете казалась чернее.

— Он на угол вышел, а там его сани ждали, — зачастил он. — Не извозчик, свои сани, с кучером. Люди его с ним поехали. Я ваньку хвать — и за ним, велел не гнать, поодаль держаться. Он по Садовой, потом через Обводный и к Нарвской заставе повернул. Там уже глухо, фонарей нет, ванька мой уперся — не поеду, говорит. Я слез и пехом еще квартал. — Спица шмыгнул носом. — Дальше не пошел, Сень. Я один, но направление верное: за заставу ехал, к Тентелеву.

— Молодец, что не пошел, — кивнул я.

Спица моргнул — ждал, видно, другого.

— Все правильно сделали. Все трое. — Я оглядел парней.

«Тентелево. Дом за старой мыловарней. Стало быть, логово он не сменил».

Я прикрыл глаза, вспоминая. Промерзшая Екатерингофка, кирпичные трубы, двор за глухим забором. Грек этот двор держит не первый год, и место выбрано с умом, случись чего — уйти можно легко…

— Сеня, — не выдержал Кот. — Чего у тебя с Греком?

Стало тихо, даже Яська, ковырявший свой кирпич, замер.

— В Москве меня резать пытались, — сказал я буднично.

Чердак выдохнул разом.

— Как — резать⁈ — Спица аж привстал.

— Ножами, Спица. Как еще режут? — хмыкнул я, и губы скривились.

— А ты?..

— А я, как видишь, тут сижу. — Я поднял перевязанную руку. — Повезло мне, считай.

— Это все килпис! — звонко выпалил Яська и вскинул его над головой. — Волсебный! Он тебя убелег!

— Кирпич я на другой день добыл, клоп, — улыбнулся я ему.

— Все лавно! — Мелкий прижал сокровище к груди и насупился так, что спорить с ним никто не стал. — Он загодя действует!

По чердаку прокатился смешок и тут же стих.

— А Грек тут при чем? — тихо спросил Кот.

Он уже понял. По глазам было видно — понял, просто хотел услышать.

— А при том, что в Москве я ходил по его адресам. — Я говорил ровно, без нажима. — И кроме него, ни одна душа в Петербурге не знала, где я и с чем. Да и потом кой-чего слышал.

Печка потрескивала.

— Сука, — выдохнул Спица.

— Кончать его надо, — глухо сказал вдруг Шмыга, и сам, кажется, удивился, что произнес это вслух.

— Надо, — согласился я.

Головы повернулись ко мне разом. Такого ответа они не ждали — думали, что осажу.

— Только не так, как у вас в башках сейчас нарисовалось. — Я обвел их взглядом. — Красиво надо. Так, чтобы к нам ни одна ниточка не привела, а главное, может, и шкуру с него спустить, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Такие дела наспех не делаются.

— А как? — подался вперед Спица.

— Пока не знаю. Думать буду. — Я откинулся к стене. — И вот что: покуда думаю — к «Якорю» больше не ходить, за заставу не соваться, имени его вслух не поминать. Нигде. Он про нас, может, еще и не знает, что мы знаем. Вот пусть так и остается.

— А если знает? — тихо спросил Кот.

Вопрос был правильный.

— А если знает, — сказал я, — то скоро сам объявится, и тогда поглядим.

Помолчали. Печка стрельнула угольком, Шмыга подкинул полено.

— Ладно, будет о греке. — Я потянулся за остывшим чайником, налил себе в кружку. — Рассказывайте про мирное. Учителя-то вышли? Как оно?

Чердак ожил разом, будто форточку открыли.

— Высли! — первым влез Яська. — Все тли высли! И мадама к девсонкам!

— И как вам?

— Словесник ничего, — начал Спица, устраиваясь поудобнее. — Тихий такой, серенький, Афанасий Петрович. Голос — во. — Он показал ладонью у самого пола. — Мы сперва думали: ну, этого мы съедим. А он, зараза, читает вслух так, что галерка рты разевает. Про Тараса Бульбу читал — Федька-заика ревел, прятался за парту и ревел.

— А математик? — назвал я другого.

— А математик злой, — с удовольствием сообщил Спица. — Чуть что — мелом кидается. В Шмыгу вчера запустил, а тот возьми и поймай.

Шмыга у печки сделал вид, что страшно занят чайником.

— И чего? — улыбнулся я.

— И ничего, тот ему: «Ловко. А задачу решил?» А Шмыга не решил. — Спица заржал. — Так мел назад и отдал. Иди, говорит, к доске, ловкий.

— И как, решил у доски? — зевнул я.

— Не, — честно сказал Шмыга. — Но мел словил красиво.

— А юнкер? — спросил я как бы между прочим.

Стало на секунду тихо — и я по этой тишине понял, что юнкер у них главная новость.

— А вот юнкер, Сеня, это да, — с чувством сказал Спица. — Он в ту субботу первый раз пришел. Мы ж думали как: придет, сабелькой помашет, мы поглядим. А он зашел в класс — у нас же там что делается: галерка ржет, малышня возится, у Федьки голубь в парте…

— Голубь — это было сильно, — вставил Шмыга.

— Не перебивай. Зашел, значит. Не орал, к порядку не звал. Встал у доски и стоит. Молчит и смотрит. Минуту стоит, другую. — Спица поднял палец. — И вот веришь, Сень, — сами затихли. Все. Даже голубь.

— Выправка, — с пониманием прогудел Сивый. — Военная кость.

— А потом сего было! — Яську распирало, он аж подпрыгивал. — Он пло войну лассказывал! Пло тысясю восемьсот двенассатый год! Как фланцуз Москву позог, а мы его гнали! И пло молоз, и пло калаулы, и как в стлою ходят!

— Строй показывал, — перевел Кот. — Во дворе. Полчаса всего, а орава ходила — любо-дорого. Малышня теперь везде парами ходит, в ногу. В нужник — и то строем.

— Дистансия! — гордо сказал Яська. — Он говолит: делзи дистансию! Я тепель везде делзу!

— А кто дурит на занятии — тот стоя слушает, — добавил Спица. — Как в карауле. Сычев с галерки попробовал языком трепать — простоял до конца столбом и больше не трепал.

Я усмехнулся и отхлебнул из кружки.

— А он вроде и французский должен был? — пожевал я губы.

— Ну-у… — Спица поскреб затылок. — Бонжур, мерси. Пыхтим. Он говорит: язык — это тоже строй, покуда шагать не выучитесь, бегать не дам. Хитро завернул.

«Ишь ты. Взял ораву с первого захода, в субботу придет — потолкую. Любопытно, что он сам про моих обалдуев скажет».

Разговор покатился дальше — про то, как мадам воспитательница развела девчонок по рукоделиям и Варя с ней уже поцапалась из-за кроя, потому что Варе в мастерской никто не указ, как малышня выменивает у Яськи право потрогать кирпич, а он плату берет, но трогать не дает…

— Это музейный поядок! — отбивался Яська от общего хохота. — В музеях луками не тлогают! Смотлят!

Стая ржала. Упырь у стены улыбался в темноте — я видел, как блестят зубы. Шмыга подливал всем чаю с хозяйским видом. Хорошо сиделось, тепло, а я слушал вполуха и думал о тех двоих. Малышню про меня выспрашивали. Упырь говорит — лиговские, а выправка солдатская.

Грек? Не сходится, и грековы люди портовые, наглые, ходят вразвалочку. Эти другие.

Полиция? Тоже нет.

«Тогда кто? Граве, что ли?» Я повертел эту мысль так и сяк.

Старик остался тогда с носом, вот только не сходилось и тут: Граве — это свет, бумаги, попечители, кляузы по инстанциям. Дуэль, на худой конец, а тут топтуны с Лиговки. Не барский почерк.

«Не знаю. Надо разбираться».

— Кот, — позвал я.

Он обернулся на полуслове.

— Поди сюда, дело есть. — И приподнялся.

Мы отошли к слуховому окну, где потемнее. Стая деликатно загудела громче.

— Завтра с утра глянь: стоят ли те двое, — начал я.

— Гляну, — кивнул он.

— Если стоят — подойдешь к ним.

— Как — подойду? — Кот аж опешил.

— Ногами, — сказал я. — Подойдешь и скажешь: «Слыхал, вы Сенькой приютским интересуетесь, что нынче воспитанник Адельсон. Могу помочь, но не задаром».

Кот смотрел на меня секунды три. Потом оглянулся на стаю и понизил голос:

— Сень. Ты чего удумал?

— Слушай и запоминай. — Я говорил тихо, глядя мимо него в заиндевевшее окно. — Ты на меня в обиде. Крепко и всерьез. Я тебя прилюдно унизил и растоптал. Вот с этой обидой ты к ним и выйдешь.

— Так не было ж такого… — моргнул он.

— А им откуда знать, чего было? — Я покосился на него. — Они через ограду с малышней болтали. Малышня и подтвердит: Кот со Спицей дрались, Сенька ругался. Все сходится.

Кот медленно кивнул.

— И чего я им предложу? — протянул он.

— Меня. — Я усмехнулся. — Скажешь: «Сами вы к нему не подберетесь. А я могу вечером вывести его куда скажу». Есть, мол, проулок тихий по дороге на Апрашку: «Я его туда поведу, будто за делом, а вы уж дальше сами. Мне, что с ним будет, плевать, лишь бы на меня не подумал».

— А поверят? — прищурился он.

— Вот для того две вещи нужны. — Я поднял палец. — Первое: деньги вперед у них проси. Сначала десять рублей, а как начнут торговаться, на пяти сойдись, но стой крепко. И не проси, а требуй. Обиженный, который хочет и поквитаться, и заработать, — это по-людски, такому верят.

— А второе? — кивнул Кот.

— А второе — скажешь, чтоб тебе по морде дали, — заржал я.

Кот поперхнулся.

— Чего⁈

— Того,— оскалился я. — Скажешь: «Пришлый — зверь, мстительный, подозрительный. Ежели что сорвется, он первым делом на своих подумает. А так — я и сам битый: шел мимо, мне прилетело, какой с меня спрос». Пусть приложат.

Кот стоял, смотрел на меня и трогал скулу — там еще доцветал синяк.

— У меня, между прочим, и так есть, — буркнул он.

— Ну, будет новый, — улыбнулся я.

— Вот спасибо, — с чувством сказал Кот.

— Обращайся. — И я хлопнул его по плечу.

Он помолчал, соображая, а потом прищурился:

— Сень. А на кой это все? Ну, подойду, ну, возьму пятерку. Дальше-то что? Ты же не пойдешь в тот проулок… — Он осекся. — Или пойдешь?

— Пойду, — кивнул я. — Вместе пойдем.

— Сдурел? — У Кота аж глаза округлились.

— Со мной пойдешь ты. А остальные следом. — Я повернулся к нему. — Смотри, какая штука выходит. Я про этих двоих не знаю ничего: кто, чьи, чего им велено. Ловить их так — спугнем. А тут они сами придут в тихое место, которое выбрал я. Там и спросим: кто такие и от кого.

Кот думал долго, а я не торопил.

— А если их не двое придет? — спросил он наконец. — Если пятеро?

— Значит, узнаем, что у того, кто их послал, есть деньги на пятерых.

— А если они мне не поверят? Спросят: «А чего ты сам к нам пришел, мы тебя не звали?»

— Так они вопросы задавали, сами полезли, у нас про то каждая собака знает. И ты один додумался, что на этом заработать можно. И еще, Кот: не цепляйся к ним. Сказал свое — и жди. Начнут мяться — пожми плечами и иди прочь: не хотите, мол, как хотите. Жадный и обиженный не уговаривает, уговаривает подсадной. И проулок потом присмотри.

Кот покивал. По лицу было видно: план ему не нравится и нравится одновременно.

— Сень. Последнее. — Он глянул исподлобья. — А если это все-таки полиция?

— Полиция пятерку вперед не дает, — сказал я. — Полиция казенная, у ней каждая копейка под отчет. Дадут — стало быть, частные, а частные — это чьи-то. Вот и узнаем чьи. Все, по койкам. — Я повысил голос на всю братию. — Завтра день длинный.

Стая завозилась, заскрипела топчанами. Яська улегся, пристроив кирпич под подушку.

Кот задержался у своего матраса и еще раз посмотрел на меня через весь чердак.

Я кивнул, а он в ответ и лег.

«Ну вот и поглядим, — подумал я, вытягиваясь и пристраивая гудящую ногу. — Чьих вы будете, кони ретивые».