Глава 5

Он вскинулся и посмотрел, словно не узнавая, а потом лицо у него разом разгладилось.

— Пришлый?.. — прошептал он.

— Я. Садись.

— Пришлый! — Он рванулся вперед, и конопатый у двери шевельнулся. — Ты… да как же… ты ж в Москве!

— Был в Москве, уже вернулся. Сядь, говорю.

Он опустился на табурет, и тот жалобно скрипнул. Глаза у него были мокрые и совершенно счастливые, а потом все это погасло. Плечи опустились, взгляд поехал вниз, к столу, и дальше к рукам.

— Не брал я эти чертовы часы, — глухо выдавил он.

— Знаю, — кивнул я.

— В морду ему сунул. Один раз. — Он поднял на меня глаза. — За шиворот взял и в морду. Карманов его я не касался, Пришлый. На кой они мне…

— Знаю, Вася, — оперся я трость.

— А они пишут… — Он сгорбился и потер большим пальцем костяшки другой руки — они были сбиты.

Молчал он долго, а потом заговорил — тихо, не поднимая головы, будто в стол:

— Прости меня, Пришлый.

— За что?

— Виноват я. Подвел вас. — Голос у него сел. — А я… как всегда, и вам, поди, неприятностей принес, подвел всех и тебя.

— Дурак ты, Вася, — сказал я. — Знатный дурак.

Он вскинул голову.

— Лавка стоит, торгует. Приюту ничего не сделалось. А ты дурак не оттого, что вступился. — Я подался вперед. — А что не утерпел: отвел бы в проулок и объяснил. Тихо. Сколько тебя учи, а ты все по граблям. Может, хоть тут поумнеешь — место для науки самое подходящее.

Васян засопел и опустил глаза.

— А за остальное не переживай, — сказал я. — Вытащу я тебя, ты ж меня знаешь. — И подмигнул ему.

Он поглядел на меня — недоверчиво, исподлобья. Потом вздохнул, глубоко, всей грудью, словно с плеч сняли груз.

— Спасибо, Пришлый, — пробормотал он еле слышно. — За все спасибо и за учебу тоже. Только, видать, не в коня овес…

— Овес в коня. Конь ленится, — хмыкнул я. — Слышал, что за одного битого трех небитых дают, вот и с тобой, видимо, так.

— Может, и так… — Он шмыгнул носом и вдруг спохватился: — А сам-то ты как? Рука чего?

— Держусь. Подрался вот.

— Ты⁈ — Васян аж привстал с табурета. — С кем⁈

— Да так, невежливые люди попались. — Я пожал плечами. — Пришлось объясниться.

Глаза у него загорелись, и через минуту передо мной сидел прежний Васян.

Конопатый у двери издал звук, подозрительно похожий на смешок, и закашлялся в кулак.

— Время, — буркнул он, откашлявшись.

Я поднялся, опираясь на трость.

— Тебя нынче переведут. Камера потише, народ смирный, по бумажным делам. Там полегче будет, и передачу передадут — наши собирали.

Васян сглотнул, челюсть у него дрогнула, он сжал зубы и отвернулся к стене.

Потом встал и вдруг протянул руку — неловко, боком, будто не был уверен, что можно.

Я пожал в ответ, его ладонь была холодная и жесткая.

— Ты это… — хрипло сказал он. — Ольге скажи, что она ни в чем не виновата. Слово в слово так и скажи: «Васян велел передать — ты ни в чем не виновата».

— Слово в слово, — улыбнулся я.

— И что не брал я ничего. Пусть знает! — засопел он.

— Она знает, Вася. Все знают! — серьезно посмотрел я на него, и парень кивнул. Его увели, и дверь лязгнула, шаги прогремели за стеной и стихли.

Я постоял в каморке, глядя на пустую табуретку и коптящую лампу, и похромал на выход.

Сивый ждал у ворот, там же, где я его оставил, — только отошел от стены на середину улицы и стоял, задрав голову.

— Ну, чего он? — спросил Сивый вместо приветствия. — Держится?

— Держится. Двоих приложил в первый день, теперь не трогают.

— Это по-нашему, — с облегчением выдохнул он и тут же снова помрачнел: — А с лица как?

— Битый, но целый. Обрадовался.

Сивый кивнул и опять поглядел вверх — на бурые стены, круглые башни, окошки в решетках, из которых ни одно не светилось.

— Страшно тут, Сеня, — пробасил он тихо. — Вот веришь, я на морозе час простоял, а знобит не с того. Мурашки аж до костей пробирают. У нас в Твери острог был — так, домишко с забором. А это ж… — он поискал слово, — это ж прорва. Она ж людей жрет и не давится.

— Жрет, — согласился я. — Поехали, насмотрелись уже. Цыганка с картами, дорога дальняя. Дорога дальняя, казенный дом меня, парнишечку, по новой ждет, — пропел я.

— И бабы эти с узлами… — Сивый все оглядывался, пока мы шли. — Стоят и молчат. Хоть бы одна заплакала, что ли. Стоят, как в церкви.

— В церкви просят, — сказал я. — И тут просят, выходит.

Сивый подумал над этим, перекрестился на всякий случай.

Я махнул тростью, и к нам тут же направились сани, в которые мы залезли.

— На Апраксин, — велел я ваньке. — К суконной линии.

Полозья заскрипели. Замок уплыл назад и пропал за поворотом, только тогда Сивый перестал оглядываться.

Подъезжая, я указал рукой, где стоит остановиться, и лошаденка замерла возле доходного дома, я расплатился с извозчиком и двинулся вперед.

К Митричу мы спустились по свежесколоченным ступеням, и еще с лестницы я услышал перестук молотков.

В подвале пахло свежей известью, стружкой и печным теплом — уже не стройка, еще не трактир. Полы белели новыми досками во всю длину зала. Поперек темнела дубовая стойка, тяжелая, отскобленная добела. В дальнем углу двое мужиков навешивали дверь на кухню, а из-за выгородки тянуло дымком.

Митрич обнаружился у стойки, в неизменном тулупе поверх рубахи. Увидел нас — и расплылся в улыбке.

— Сеня! Думал, уж нескоро заглянешь. — Он облапил меня, хлопнув по спине, и тут же отстранился, углядев трость. — Эт чего это ты с палочкой, как барин старый?

— Упал, — усмехнулся я.

— Ох, молодежь. — Он покачал головой, но допытываться не стал. Не тот человек. — Ну, проходи, гляди хозяйство.

— Митрич, это Сивый, свой человек, — представил я парня, который крутил головой по сторонам.

— Здорово, Митрич, — прогудел Сивый и потрогал стойку. Погладил ладонью, надавил. Уважительно крякнул.

Из-за стойки вынырнул Грачик — карандаш за ухом, пальцы в чернилах, гроссбух под мышкой.

— Сеня! Приехал уже, — обрадовался он и почесал нос, оставляя там пятно.

— Приехал, Грачик, показывайте, хвастайтесь, — велел я.

Митрич провел рукой вдоль зала, как барин по угодьям.

— Печи сложены обе — тяга добрая, в зал не дымит. Плита чугунная на кухне стоит. Полы — вот они, сам видишь. Самовар, опять же, тульский, ведерный: чай гоняли всей артелью, держит жар, как душа грешника. Столы к четвергу обещаны, скамьи уже возят.

— А недоделки?

— Есть, куда без них. — Он загнул палец. — Кухню вон домучиваем, дверь навешиваем. Ледник во дворе не дорублен. Крыльцо переложить надо, ступень играет — не ровен час гость шею свернет еще до водки. — Второй палец. — Посуду добрать: тарелок взяли, а мисок под щи мало. — Третий. — Ну и люди. Буфетчика я присмотрел, из сидельцев, трезвый и на руку чистый, двадцать рублей просит. Повара смотрю. Половых, опять же, надо.

— И вывеску, — встрял Грачик.

— И вывеску, — вздохнул Митрич так, будто у него заболел зуб.

— Мастер два раза приходил, — наябедничал Грачик. — Мерку снял, задаток просит и спрашивает, чего писать. А мы…

— А мы думаем, — с достоинством перебил Митрич. — Дело-то не пустяковое. Вывеска — она как имя при крещении: один раз дадено, всю жизнь носить.

— Ну и чего надумали? — засмеялся я.

Митрич приосанился.

— «У Дмитрия Митрича».

— Длинно, — тут же сказал Грачик.

— Зато солидно!

— И дорого! — начал спорить Грачик.

Они, видно, катали этот спор третий день, потому что оба выпалили свое, не задумываясь, как «Отче наш».

Я прошелся вдоль стойки, провел рукой по дереву.

И тут в голове само собой мелькнуло — далекое, из другой жизни. Харчевня, где собирались свои и где шашлык был лучше, чем в любом ресторане. Три деревянных кабана над входом, средний облезлый, потому что каждый входящий трепал его по рылу на удачу.

«Ишь ты. Всплыло».

— «Три кабана», — сказал я.

Стало тихо, даже молотки в углу стукнули и замолчали.

— Это как это? — осторожно спросил Митрич.

— А вот так. Коротко — раз. — Я стал загибать пальцы, как он давеча. — Запоминается — два: «У Митрича» в городе десяток, поди, а «Три кабана» — один, и вывеску можно не писать, а рисовать: три кабана, жирные, веселые, один другого глаже. Мужик мимо пройдет — засмеется, а засмеялся — считай, заглянул.

Митрич стоял, шевеля губами. По лицу было видно, как в нем борются «У Дмитрия Митрича» и три жирных кабана.

— А почему три? — спросил он наконец.

— А почему бог троицу любит?

— Хм. — Старик поскреб бороду. — Оно, конечно… кабан — зверь сытный. К еде располагает.

— Восемь букв, — быстро посчитал Грачик, слюнявя карандаш. — Рубль шестьдесят супротив трех с полтиной, и за рисунок мастер возьмет рубль, я спрошу…

— Да погоди ты с копейками своими! — отмахнулся Митрич и еще походил, примеряясь. Посмотрел на стену над входом, будто уже видел там вывеску. — «Три кабана»… А что, звучно. Мясом пахнет.

— Вот и заказывайте, — кивнул я Грачику.

— Меня, между прочим, он дважды на просчете поймал, — сообщил Митрич, тыча пальцем в парнишку не то с обидой, не то с гордостью.

— Так арифметика ж простая, — смутился Грачик.

— Вот и считай, — покивал Митрич.

Сивый тем временем обошел зал по кругу, потрогал печь, заглянул в топку, а перед чугунной плитой на кухне остановился и, я заметил, мелко перекрестился.

— Экая махина, — сказал он с почтением.

Митрич довел меня до дальнего угла, где под лагами темнел лаз, и понизил голос:

— Нишу заложили, как уговаривались. Комар носа не подточит. Сверху ларь с крупой поставим. Таких несколько будет.

— Добро.

Я оглядел зал еще раз и спросил:

— Когда открываться думаешь?

— Дней через десять, коли со столами не подведут. — Митрич покосился на меня. — Ты к открытию будь. Без тебя первый самовар не поставлю, и не проси.

— Буду, — покивал я и с прищуром посмотрел. Митрич тут же поймал мой взгляд.

— Чегось еще, Сень?

— Спирос, — сказал я.

Одно слово, а старика как подменили. Ушла благодушность, и глаза сделались настороженными.

— Та-ак, — протянул он. — И чего Спирос?

— Есть непонятка одна. Разбираюсь.

— Закусились?

— Пока не знаю, потому и разбираюсь, — соврал я.

Митрич пожевал губами

— Я ведь вас сам и свел, — сказал он глухо и вздохнул. — Слышь, Сень. А может, мне сходить? Поговорить? Я бы аккуратно, за чайком…

— Нет, — повертел я головой и серьезно на него глянул.

— Да я ж не в лоб…

— Митрич. — Я посмотрел ему в глаза. — Это наши дела, не лезь в них. У тебя тут трактир, десять дней до открытия и Грачик. Вот и занимайся.

Старик засопел. Ему не понравилось — но он кивнул.

— Одно скажи, — попросил я. — Он про это место знает? Что ты здесь, что дело мое?

— Не должон. — Митрич поскреб бороду. — Я как с баржи съехал да сюда перебрался, с ним не пересекался ни разу. Сам не ходил и его тут не видал. И с дружками старыми языком не трепал — ни про тебя, ни про подвал этот.

— Точно? — покосился я на него.

— Вот те крест. — Он и впрямь перекрестился, широко, всерьез. — Я, Сеня, старый, но не дурной. Про такое не болтают.

— Добро.

— Ну-ну, — проворчал он.

Побродив не много по залу, мы направились на выход.

На улице уже синело. Сивый выбрался следом за мной, оглянулся на подвал и сказал с одобрением:

— Хорошее место выйдет. Теплое.

— Выйдет.

«Три кабана. Надо же, что вспомнилось», — пронеслось в голове.

К приюту мы вернулись в сумерках, когда фонарщик только пошел вдоль улицы со своей лесенкой.

Отворил дежурный — тот же конопатый, что и утром.

— О, Сеня! — Он налег на калитку.

— Балабол. Кот вернулся? — поинтересовался я, хотя понимал, что они вполне могли и через черный ход пробраться.

— Не. — Он шмыгнул носом. — А чего они?

— Ничего.

Во дворе пахло дымом и подгорелой кашей, из окон кухни желто светило, и по двору тянуло теплым. Где-то в глубине дома гудела вечерняя жизнь: малышня топочет, чей-то рев в одну ноту.

«Дома».

Зайдя в приют, я пошел на кухню, а Сивый полез на чердак. Там было жарко и людно. Девчата гремели посудой, отскребая котлы, у дальнего стола двое малых чистили картошку. Даша стояла у плиты.

— Вечера доброго, хозяюшки.

Девчата захихикали. Даша обернулась — и замерла с полотенцем в руках.

— Сеня…

Полыхнула и тут же засуетилась. Метнулась к печи, загремела заслонкой, вытащила чугунок. Через минуту передо мной стояла миска пшенной каши с маслом, хлеб и кружка с чаем. Все это она расставила быстро, ловко и ни разу не подняв глаз.

— Ужинали уже, вот осталось, — сказала она тихо. И, помявшись, спросила: — Рука-то…

— Ничего, порезался, — отмахнулся я.

— Исхудал, — протянула она, а я чуть воздухом не подавился от такого заявления.

Она сказала это совсем тихо, себе под нос, и осталась стоять у стола, задержав ладонь на краю столешницы.

Я поднял глаза от миски.

За полгода в тепле и сытости она вытянулась и округлилась и стояла теперь вот так, близко, теплая и пахнущая хлебом, — и молодое тело среагировало раньше, чем я успел подумать. Кровь толкнулась не туда, уши начали предательски теплеть.

«Твою мать. Опять».

Я медленно выдохнул сквозь зубы.

— Спасибо, Даша. Вкусно.

Она вспыхнула до самых мочек, будто я сказал невесть что, и торопливо отошла к плите. Загремела там чем-то без всякой надобности.

Ложка быстро заходила. Каша была горячая, и по сторонам я не смотрел, дно не проявилось.

Даша возникла рядом снова — забрать посуду. Наклонилась, потянулась за миской и не глядя шепнула:

— Сеня. Ты с Ольгой поговори.

— Что с ней? — покосился я на Дашу.

— Плохо ей. — Она говорила еле слышно, косясь на девчат у котлов. — Себя поедом ест. Ночью в подушку воет, я слышу. Все твердит: «Через меня Вася пропал». На рынок идти не хочет.

— Она-то при чем? — буркнул я, не горя желанием этим заниматься.

— Так и я говорю, а она свое. — Даша помялась, повертела миску в руках и добавила совсем тихо, в самое ухо: — Ей же Вася нравился, Сень. Она никому не говорила, а я вижу.

Сказала — и испугалась. Выпрямилась, прижала миску к груди.

— Ты ей только не говори, что я…

— Не скажу.

Она покивала. Постояла еще секунду, собираясь с духом, и спросила — не в ухо уже, а глядя прямо в глаза:

— Сеня. Ты же его спасешь?

Четвертый человек за день, и у всех один и тот же вопрос и взгляд, будто я всемогущий. Ну и вера у них в меня.

— Спасу, — кивнул я.

Даша выдохнула, просияла и унесла миску так поспешно, будто боялась, что я передумаю.

Святая простота: Сеня сказал — значит, будет.

«Вот на этом и держится репутация. И попробуй теперь не сделай».

Ольгу я встретил в коридоре, увидела меня и остановилась, как вкопанная.

— Здравствуй, Оля.

— Здравствуй… — прошелестела она и вцепилась в платье так, что пальцы побелели.

— Я нынче Васяна видел. Живой он и целый. И тебе просил кой-чего сказать. — Я выдержал паузу. — Ты ни в чем не виновата. Это его слова, не мои.

Ольга смотрела на меня секунды три и, закрыв лицо руками, разревелась — в голос, навзрыд, со всхлипами.

Из кухни высунулась Даша, ахнула и подлетела к ней. И бочком, бочком увела. Реветь она теперь будет долго, с этим Даша управится лучше меня.

В коридоре у учебного класса была приоткрыта дверь, и я заглянул.

За учительским столом, голова к голове, сидели двое. Костя водил пальцем по разложенному листу и вполголоса объяснял. Варя слушала, подперев щеку, и на столе между ними лежали портновские лекала, счеты и тетрадь.

— … и тогда выкройка считается не на глазок, а через пропорцию, — говорил Костя. — Это простая дробь, Варвара, тут даже уметь ничего не надо, только…

Тут он поднял голову и увидел меня.

Дальше произошло следующее. Костя дернулся, задел локтем счеты, те поехали, он их поймал, уронил карандаш, полез за ним и стукнулся лбом о столешницу. Варя вскочила, как ужаленная, схватила лекала и прижала к груди, будто я застал ее за кражей столового серебра.

И оба сделались красные.

— Сеня, — с достоинством сказал Костя из-под стола. — Добрый вечер, а мы тут… Расчет сукна делаем. Я и не знал, что ты вернулся.

— Полезное дело, — согласился я. — Сегодня и вернулся.

— Это для кроя! — с вызовом сообщила Варя, хотя никто ее не спрашивал. — Чтоб обрезков меньше. Экономия!

— Экономия — это хорошо, — заулыбался я, еле сдерживая смех. — Ну, считайте дальше, — сказал я и притворил дверь.

За дверью грохнуло что-то еще — кажется, снова счеты.

Я шел по коридору и ухмылялся.

Густой, надсадный удар колокола прокатился по этажам, созывая на вечернюю молитву.

Коридоры ожили. Захлопали двери, затопали десятки ног, людская лавина потянулась в молельню, немного подумав, и я туда направился, встал, как всегда, в задний ряд.

Место справа от меня пустовало.

Обычно там стоял Васян — сопел, переминался, косился в окно и оживал только к концу службы. Яська встал туда молча. Вытянулся и сложил руки, простояв всю службу смирно, как никогда не бывало. Кот с парнями тоже были уже здесь, красные и запыхавшиеся. Кот поймал мой взгляд, кивнул.

На аналое монументально возвышался отец Иона. Поставленный баритон плыл над рядами, малышня застоялась и шмыгала носами, свечи потрескивали, и по стенам ходили тени.

Я вовремя крестился, вовремя кланялся и думал о своем.

— … и заступи, спаси и помилуй, — гудел Иона.

Служба кончилась. Ряды рассыпались, и все потянулись к дверям.

— Арсений.

Баритон настиг меня у самого выхода. Стая обернулась разом.

Отец Иона стоял у аналоя, гасил свечи медным колпачком на длинной ручке и на меня не смотрел.

— Задержись.