Глава 4

— Ну, ежели надо, — протянул не очень довольно Сивый, было видно, что желания посетить околоток у него нет.

На что я усмехнулся, направился к своей постели и откинул матрас. Все оказалось на своих местах, и это было чертовски приятно. Вытащил кобуру, она немного потемнела и стала мягкой. Следом достал револьвер. «Смит-Вессон» лег в ладонь привычно, будто и не расставались. Я крутнул барабан — щелк-щелк-щелк — и проверил каморы.

«Здорово, железяка. Соскучился я по тебе».

Скинул пальто и начал натягивать кобуру, ремни через плечо, а следом и пряжки. Рукоять под левую руку, чуть вперед. Пальто сверху, застегнуться, пройтись до трубы и обратно.

Не выпирает.

Сивый сидел на своем ящике у трубы и ждал, глядя, как я одеваюсь.

— Собери Васяну теплого. Штаны исподние, кофту там какую и одеяло возьми любое, хоть с моей койки.

— А чего, нас пустят? — удивился он.

— Ну, передать-то попробуем, за спрос денег не берут. — И Васян, кивнув, начал собираться обстоятельно. Нашел среди вещей кофту и примерил по габаритам, а там и штаны с одеялом отыскал и завернул все в одеяло, сделав скатку и найдя веревку, все перевязал и взвесил на руке.

— Готово, — довольно протянул.

— Отлично, вот и понесешь, — кивнул я.

— Вестимо, — он, прижав узел к боку, пошел к лестнице первым и всю дорогу вниз перекладывал его с руки на руку, будто примеривался, как удобнее.

А там и во двор, Ипатьич там обметал дорожки, лишь хмыкнул, но калитку за нами закрыл.

И мы вышли на улицу, Ванька подвернулся сразу, третий от угла.

— На Апраксин, — велел я. — К околотку.

Когда я садился в сани, заметил наблюдателя, смотрел он не прямо, а чуть в сторону, руки в брюки.

Сани тронулись, и я устроил ногу поудобнее, а он двинулся следом, все ускоряя шаг, толку, правда, пеший конного не догонит.

Околоток на Апрашке оказался приземистым желтым строением с облупившимися колоннами по фасаду. У крыльца топтался городовой, отдуваясь в рукавицы.

Я вылез, оперся на трость и оглядел улицу.

— Узел оставь на санях, — сказал я Сивому. — И ваньку держи, я его на весь день беру. — И шагнул вперед. Городовой лишь покосился, но ничего не сказал.

Зайдя внутрь, я вздохнул запах казенщины. За барьером скрипел пером письмоводитель, вдоль стены на лавке сидели трое: баба с подбитым глазом, испуганный мещанин и мужик, который спал сидя.

Я подошел к барьеру.

— Доброго здоровья. Мне бы к господину околоточному надзирателю, что за Апраксиным двором блюдет.

Письмоводитель поднял голову, оглядел мое пальто, трость и перевязанную руку, а потом оглядел Сивого.

— По какому делу?

— По частному. Скажите — воспитанник тайной советницы Адельсон.

Перо остановилось.

— Обождите. — И, поднявшись, он направился в глубь здания.

Ждали недолго, а после разрешили пройти и указали дорогу.

Кабинет у околоточного был тесный, натопленный до одури и весь заставленный: шкаф с бумагами, лавка, стол, а на нем пузатый самовар, начищенный до блеска.

Сам околоточный сидел за столом и тянул чай из блюдца. Тучный, багровый лицом, с пышными усами, которые он после каждого глотка обтирал. При виде меня усы раздвинулись в радушную улыбку.

— Прошу, прошу. Присаживайтесь, молодой человек. Чаю?

— Благодарствую, не откажусь.

Это его слегка удивило. Видимо, обычно отказывались.

Он сам налил мне стакан, придвинул блюдце с колотым сахаром и снова уселся, сложив руки на животе.

— Ну-с. Чем обязан?

— Прошу простить за беспокойство…. — Я поставил трость к стене, сел и покосился на него.

— Егор Игнатьич, — тут же представился он.

— Отниму у вас четверть часа, не более. Меня зовут Арсений Тропарев, я воспитанник Анны Францевны Адельсон. Ею мне поручено приглядывать за приютом князя Шаховского от ее имени. Дело, как вы понимаете, о нашем Василии.

Улыбка у околоточного начала сползать.

— А-а… знаю этот приют. Директор ваш тут был, дважды. Человек почтенный, а только я ему уже все объяснил и вам объясню то же самое, — протянул он недовольно.

— Я не спорить пришел, — сказал я спокойно. — Я пришел разобраться.

— А что тут разбирать? — хмыкнул он.

— Вот это я и хочу понять. Егор Игнатьич, я скажу как есть, а вы уж рассудите. Анна Францевна об этом деле пока не знает.

Он поднял бровь.

— Как так?

— А так. Директор молчит третьи сутки, я велел молчать дальше. — Она женщина немолодая и сердцем нездорова, а тут воспитанник ее приюта под уголовной статьей. Пока я надеюсь дело утрясти тихо.

— А ежели не утрясете? — покосился он на меня, опуская блюдце.

— А ежели не утрясу, придется сказать, — тяжко вздохнул и замолчал на пару секунд. — И вот тогда, Егор Игнатьич, будет шумно. Вы ее не знаете, а я знаю. К ней осенью генерал Зарубин приходил приют опечатывать при полном параде и комиссии. Ушел ни с чем, а после сам просил, чтоб про это не поминали. И это генерал жандармерии, хоть и отставке. О том потом почти все газеты писали, даже в «Гражданине».

Околоточный нахмурился.

— Мне этот шум не нужен, — продолжал я тем же ровным голосом. — Приюту тоже. И вам, полагаю, тоже ни к чему.

Тишина в кабинете стояла секунды три. Только самовар посапывал, а потом Егор Игнатьич вдруг крякнул и махнул рукой.

— Да господь с вами, молодой человек. Чего вы меня пугаете-то? — Он снова взялся за блюдце и заулыбался. — У меня этого дела давно нет. Дознание я кончил, бумаги отписал, все ушло к судебному следователю окружного суда. Мне теперь ни жарко ни холодно.

«Вот оно что. Стало быть, и защищать ему нечего».

— Тем лучше, — кивнул я. — Тогда просто расскажите, как оно было.

И он рассказал: охотно, обстоятельно, с подробностями, поминутно отхлебывая из блюдца. Про то, как набежали на крик. Про то, что народу собралось человек сорок и все орали разное. Про то, что парня скрутили сразу, а второй сам полез и его прихватили заодно. Про бумагу написанную.

Все сходилось. Слово в слово, как говорили директор и Сивый.

— Егор Игнатьич, — сказал я, когда он выдохся. — Дозвольте совета спросить. Вы человек опытный, давно тут всякое эдакое подмечаете, а я мальчишка и в этих делах не разумею.

— Отчего ж не ответить, — благодушно отозвался он.

Я достал из кармана трешницу и положил на угол стола.

— За совет, — выдал я. — Ничего вам странным в этом деле не показалось?

Околоточный посмотрел на бумажку, а потом на меня. Взял и убрал куда-то под стол, не глядя, почесал щеку.

— Показалось, — сказал он.

Я подобрался.

— Часики-то он заявил золотые, — задумчиво произнес Егор Игнатьич. — Золотые, с крышкой. А сам, значит, при вицмундире выношенном, пальто на локтях светится, сапоги просят каши. Я, знаете, на Апрашке тридцать лет, по одежке человека читаю не хуже, чем вы по букварю.

— И что?

— А то, что таких часов он с роду не носил. — Околоточный пожал плечами. — Ну да мало ли. Может, покойного батюшки. Может, выиграл. Мне-то что.

— А описание он давал? — тут же спросил я.

— Давал, — степенно кивнул он.

— Подробное?

Егор Игнатьич хмыкнул и снова отхлебнул.

— Вот тут, молодой человек, вы в точку. Путался он. Сперва сказал — крышка глухая. Через минуту — будто камушек на крышке. Цепочка сперва серебряная вышла, а как записывать стали, так уже золотая. Я его два раза переспросил, а он на меня посмотрел этак… — Околоточный поискал слово. — Обиженно. Будто я его в чем уличаю.

— И вы записали?

— А как не записать? Он потерпевший, я не следователь, мое дело записать с его слов. — Он развел руками. — Может, у человека от волнения память отшибло. Оно бывает, знаете, редко, но бывает.

Он произнес это очень ровно и нейтрально.

«И ни слова прямо. Умный ты, дядя».

— Понял вас, — кивнул я. — Благодарю.

— Не за что.

Я поднялся и взял трость.

— Последнее. Адрес его у вас записан?

Егор Игнатьич поглядел на меня, соображая. Потом вздохнул и потянулся к шкафу.

— Записан. Только вы, молодой человек, с ним поаккуратнее.

— И в мыслях не было.

— Оно и хорошо. — Он раскрыл папку и провел пальцем по строке. — Свищев Порфирий Кузьмич, коллежский регистратор. Служит по Казенной палате, в чертежном столе писцом. Проживает в Свечном переулке, дом Гурьева, четвертый этаж во дворе.

Я запомнил.

— Спасибо, Егор Игнатьич.

— Заходите, — усмехнулся он и снова взялся за блюдце.

На улице мело.

Сивый ждал у саней, прижимая узел к боку. Я забрался, стукнул тростью в спину ваньке.

— На Моховую.

Остановившись возле конторы Марка Давидовича, я отпустил Ваньку и повел Сивого в контору, он остался в приемной с узлом. Меня провели сразу.

Стряпчий поднялся навстречу из-за стола, заваленного бумагами.

— Арсений Иванович. — Он оглядел мою руку и трость и не спросил ни слова. — И по какому же делу вы нынче? Решились все-таки артель?

— Про артель я еще в раздумьях, тут иное дело. — И принялся рассказывать.

Он слушал не перебивая, только изредка что-то помечал карандашиком на четвертушке бумаги. Когда я закончил, он снял очки и потер глаза.

— Скверно, — сказал он. — И, простите великодушно, отчего ко мне только теперь?

— Директор не сообразил, а я в отъезде был.

— Понятно.

Марк Давидович надел очки и придвинул к себе четвертушку.

— Разберем по порядку. Первое и самое важное: без часов у вас нет никакого дела. Совсем.

— Поясните? — прищурился я.

— Извольте. — Он взялся за карандаш. — Ваш потерпевший в момент происшествия находился вне службы и в состоянии опьянения. Стало быть, он не есть лицо власти при исполнении, он есть частное лицо. Никакого посягательства на порядок управления тут нет и быть не может. Дальше остается драка в публичном месте, сиречь буйство, и нанесение обиды действием. И то и другое — подсудность мирового судьи. Взыскание рублями либо арест на несколько дней. — Он поднял палец. — А вашему Василию пятнадцать лет, и для несовершеннолетнего от четырнадцати до семнадцати всякое наказание назначается в половинном размере. Считайте сами.

— То есть трое суток, — выдал я.

— В худшем случае, а в лучшем и того нет, потому что имеется встречная вина. Закон прямо говорит: за обиду не подлежит наказанию тот, кому первым нанесли равную или большую. Пьяное приставание к девице при всем народе — это она и есть, первая обида. Мировые судьи такое толкуют широко, а с барышней-свидетельницей и вовсе.

Он отложил карандаш.

— Все это, Арсений Иванович, при одном условии: если из дела уходят часы. Покуда они там, мы в окружном суде по грабежу, и разговаривать не о чем.

— Значит, часы, — сказал я.

Марк Давидович откинулся в кресле.

— И вот тут я вам скажу то, ради чего вы, полагаю, и пришли. Задайте себе вопрос: зачем ему часы?

— Деньги? — предположил я.

— Нет. — Стряпчий покачал головой. — Деньги ваш директор ему предлагал, и он отказался. Стало быть, не деньги.

Он подался вперед.

— Подумайте, что было бы с ним самим, не окажись в деле никаких часов. Дело идет к мировому судье. Заседание гласное, публика в зале, репортеры судебной хроники сидят там сутками, потому что им надо чем-то заполнять полосу. И в протоколе черным по белому: коллежский регистратор такой-то, будучи нетрезв, в публичном месте хватал за руки торговую девицу, за что и был бит.

— И это попадет в газету, а потом и к начальству, — понял я.

— Непременно попадет. — Марк Давидович усмехнулся невесело. — И вот тогда начнется настоящее. По полицейской части ему ничего бы и не было, а по службе он бы вылетел.

— Настолько серьезно? — не поверил я.

— Совершенно серьезно. Дисциплинарная лестница у них длинная, и он пройдет по ней сверху донизу. Замечание и выговор без внесения. Вычет из жалованья. Выговор с внесением в формулярный список — а формуляр, Арсений Иванович, это на всю жизнь, его в гроб с собой кладут. Далее перемещение с должности на низшую. Далее удаление от должности и наконец отрешение с исключением из службы.

Он снял очки.

— Когда вопрос касается чести мундира, там не церемонятся. Пьянство в публичном месте и участие в уличной потасовке из тех вещей, которые ведомства не прощает. Куда он с таким пойдет?

Все разом встало на место.

— То есть, — медленно проговорил я, — покуда ограбленный, он жертва. А как только часы уйдут, он делается пьяным скандалистом, которого мальчишка отделал за девку.

— Именно так. — Марк Давидович кивнул с явным одобрением. — Часы для него не корысть. Часы его защита. Он их выдумал не из жадности, а со страху, и потому от них не откажется ни за какие деньги.

— Интересно выходит, — протянул я.

— Так и быть, подскажу. — Стряпчий снова придвинул четвертушку. — Вот, что вам стоит сделать, и без насилия, я вас умоляю.

— Ну что вы, Марк Давыдович, где я и где насилие, — улыбнулся я.

— Первое. Узнайте доподлинно, каков его доход. Коллежский регистратор четырнадцатого класса в чертежном столе получает гроши, и задайте себе простой вопрос: откуда у такого человека золотые часы с крышкой? Либо их не было никогда, либо они не его, и то и другое нам годится.

— А второе? — поинтересовался я, примерно понимая, что еще можно сделать.

— Второе — сходите к его начальнику по службе. — Марк Давидович поднял ладонь, упреждая. — Не жаловаться, боже упаси. Никаких прошений и никаких обвинений. Прийти, представиться и объяснить, что дело идет к суду, что суд гласный и что в протоколе будет то-то и то-то. Вы не грозите, а предупреждаете почтенного человека о неприятности, которая может коснуться его канцелярии.

— А начальник сам с ним и поговорит, — покивал я собственным мыслям.

— А начальник сам с ним и поговорит, — согласился стряпчий. — И разговор этот будет для вашего Порфирия Кузьмича куда страшнее любой подворотни.

— Третье?

— Третье самое простое и самое трудное. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Найдите часы.

Я усмехнулся.

— А ежели их нет?

— Тогда найдите доказательство, что их нет, — усмехнулся Стряпчий.

Марк Давидович поднялся, давая понять, что закончил.

— И еще одно, Арсений Иванович, уже не по делу. Прошение прокурору о неправильной квалификации я подготовлю и подам. Толку от него будет мало, ход у бумаг медленный, но она ляжет в дело, и следователь, когда до него доберется, увидит, что мальчик не брошенный.

— Готовьте, — кивнул я и, достав из кармана, положил на стол стряпчего четвертную. Спасибо за совет, Марк Давидович. — И, кивнув ему, покинул кабинет.

Забрав Сивого, вышли на улицу, я завертел головой, заприметив лавку, сразу двинулся к ней и набрал там всего понемногу: четвертку чаю, полфунта табаку, два калача, круг колбасы, кулек леденцов. Подумал и добавил сала — сало в таких местах ценнее денег.

Приказчик заворачивал, поглядывая на мою руку.

— Кому это вы, барин? Никак больному?

— Вроде того, — покивал я.

Сивый сложил покупки поверх узла, перехватил бечеву заново и затянул потуже.

— Тяжело?

— Дык не сундук, — прогудел он и вдруг спросил: — Сеня. А передадут ли?

— Часть передадут, — сказал я. — Остальное разойдется. Так везде.

Сивый насупился и прижал узел крепче.

Поймав Ваньку, мы поехали в Литовский замок, он находился на левом берегу Мойки при впадении в нее Крюкова канала, на Тюремном переулке.

Литовский замок вырос впереди мрачной желтой громадой с круглыми башнями по углам. Окна маленькие, забранные решетками и почти все темные. Вдоль стены тянулась цепочка людей.

Очередь стояла с узлами, корзинами, горшками, обмотанная платками, и молчала. Только впереди какая-то баба тихо, монотонно причитала, не обращаясь ни к кому.

Мы пристроились в хвост. Стояли долго. Нога у меня к концу совсем задеревенела, и я переминался, перенося вес на трость, на нас косились, но я просто держал морду кирпичом.

«Вот тебе и все правосудие. Сорок баб с узелками у стены».

Наконец подошла и наша очередь, я разглядывал приемную сквозь распахнутую дверь.

За конторкой сидел надзиратель — немолодой, сутулый, с седыми бакенбардами и медалью на застиранном мундире. Отставной нижний чин, из тех, кому за двадцать пять лет службы дали место потише. Он принимал узлы, развязывал, ворошил рукой, что-то откладывал в сторону и записывал в разграфленную книгу.

Из четырех передач, что прошли при мне, три он ополовинил.

Делал он это не таясь и без всякого выражения на лице, как исполняют привычную работу.

— Кому? — не поднимая головы, спросил надзиратель.

— Василий. Пятнадцати лет, поступил третьего дня.

Он полистал книгу, нашел, повел пальцем.

— Есть такой. Развязывай.

Сивый положил узел на конторку и распустил бечеву.

Надзиратель запустил руку внутрь. Пощупал вещи, взял калач и понюхал.

Я положил на конторку рубль, и его рука замерла.

— Это к чему? — покосился он на меня.

— К тому, чтоб дошло, — сказал я тихо. — Все.

Надзиратель посмотрел на рубль. Потом поднял голову и посмотрел на меня — первый раз за весь разговор.

Глаза у него были тусклые и очень усталые.

— Дойдет, — сказал он и накрыл рубль ладонью.

Калач вернулся в узел.

Он сам перевязал бечеву, аккуратно, крепким узлом, и придвинул к себе.

— Погодите, — сказал я. — Еще вопрос.

— Ну?

Я положил второй рубль.

— С кем мне поговорить, чтоб его в камеру потише и потеплее перевели?

Надзиратель накрыл и второй, потом медленно, чтоб я успел разглядеть, повел глазами вбок — на дверь в глубине приемной.

— Камеры не мое дело, — произнес он ровно, глядя в книгу. — Камеры — старшего надзирателя по второму корпусу. Иван Спиридоныч, он тут до восьми.

— Благодарствую, — кивнул я.

— Ступай прямо и налево, — так же ровно сказал он. — И это… барин. Ты ему рубля не суй. Обидится.

Я двинулся по указанному направлению, а сивый следом за мной.

Иван Спиридоныч оказался полной противоположностью тому, кто сидел на приеме.

Сухой, прямой, лет пятидесяти, с коротко стриженной седой головой и белым шрамом через бровь. Мундир на нем сидел как влитой, пуговицы горели. Он стоял у зарешеченного окна, что-то отмечал в постовой ведомости и, когда я вошел, повернулся не сразу — сперва дописал строку.

— Слушаю, — приподнял он бровь, оглядывая меня.

— Арсений Тропарев, — сказал я. — Воспитанник тайной советницы Адельсон. У вас третий день сидит мальчик из приюта, Василий пятнадцати лет, рыжий.

Он кивнул, глядя на меня и не мигая, и лицо у него было такое, будто он уже все понял и просто ждет, когда я перейду к делу.

— Чего надо-то?

— Двух вещей. Первая: перевести его в камеру потише и потеплее.

— А вторая? — улыбнулся он одними уголками губ.

— Об этом после первой, — сказал я.

Иван Спиридоныч отложил ведомость.

— Он у меня в шестнадцатой, — произнес он, и я понял, что номер он помнит без всякой бумаги. — Двадцать два человека. Из них четверо ждут суда за разбой, один за смертоубийство. Прочие мелочь.

— И как он там? — поинтересовался я.

— Как все. — Старший надзиратель пожал плечами. — Первые сутки его пробовали. Он двоих приложил, ему втроем ответили, а после и отстали.

Я выдохнул.

«Ну хоть так. Кулаки-то у него пудовые».

— Мальчишка крепкий, — добавил Иван Спиридоныч, и в голосе у него что-то дрогнуло. — Только это ненадолго. Крепость там сходит недели за три.

— Оттого и прошу, — переступил я с ноги на ногу.

— В восьмую могу, — сказал он, помолчав. — Там девять человек, и все по бумагам: подлог, растрата, один вексельный. Народ смирный, мордобоя не будет.

— Сколько? — спросил я в лоб.

Он посмотрел на меня и хмыкнул.

— Ты, я гляжу, прямой, — буркнул он сам себе.

— Я не хочу отнимать у вас время, Иван Спиридоныч, и торговаться не стану, скажите цену — заплачу.

— Десять рублей, — сказал он ровно. — И не мне, у меня надзиратели по восемнадцать в месяц получают, а сидят по двенадцать часов. Разве на это проживешь?

Я положил червонец на подоконник.

Он не притронулся.

— Переведу нынче же к ночи и приказ дам, чтоб не трогали. — Он снова взялся за ведомость. — Что еще?

— Вторая просьба труднее, — задумчиво протянул я.

— Я слушаю, — заинтересованно покосился он на меня.

— Мне надо его увидеть, — сказал я твердо и посмотрел прямо в глаза.

Иван Спиридоныч поднял голову.

— Свидания по разрешению судебного следователя, — сказал он. — Письменному.

— Знаю. Директор наш к нему ходил. Следователь дела в глаза не видел и когда увидит — неизвестно. Может, через месяц.

— Так и есть, — пожал он плечами безучастно.

— Иван Спиридоныч. — Я подошел на шаг ближе. — Я не прошу его выпустить. Не прошу возможности с ним поговорить наедине и ничего передавать тайно. Ставьте своего человека при дверях, пусть слушает каждое слово. Мне нужно четверть часа и чтоб он увидел, что о нем помнят. Он там один, ему пятнадцать, и он думает, что его бросили.

Старший надзиратель молчал долго, а потом отложил ведомость, подошел к двери и выглянул в коридор — влево, вправо, и прикрыл.

— Смотритель нынче в градоначальстве, — сказал он, не оборачиваясь. — Будет к семи.

Я ждал.

— Каморка при конторе. Четверть часа, и ни минутой больше. Мой человек стоит в дверях и не выходит. — Он повернулся. — И вот еще что, ежели кто спросит — ты его брат. Понял?

— Понял, — кивнул я.

— Двадцать рублей, — сказал Иван Спиридоныч. — Это уже мне. Я за это местом рискую, и не говори, что дорого.

— Не скажу, — выдохнул я и отсчитал двадцатку. Он взял, сложил вдвое и убрал в карман мундира — не глядя и не пересчитывая.

— Жди. Позовут.

Ждали еще с полчаса.

— Иван, — сказал я. — Ты со мной не пойдешь.

Он со вздохом кивнул.

— Сеня, ты ему скажи, что мы тут, чтоб он знал, что вся стая тут.

— Скажу, — улыбнулся я, а там и меня позвали.

Надзиратель — молодой, конопатый, с ключами на поясе — провел меня узким коридором, где стены были выкрашены на два аршина зеленой краской, а выше побелены, и побелка сыпалась.

Пахло так, что я на секунду сбился с шага.

А поверх всего еще тот особенный, ни с чем не сравнимый запах, который стоит везде, где много людей живут взаперти и мыться им негде.

«Знакомо. Господи, до чего знакомо».

Я это уже нюхал. В другой жизни, в другом веке, в другой стране — и запах был точно такой же.

Каморка при конторе оказалась глухой комнатой в два шага шириной. Стол, две табуретки, лампа под жестяным колпаком коптила и потрескивала. Окна не было.

— Сюда садись, — сказал конопатый и встал у двери, сложив руки.

Я сел и вытянул ногу, за стеной прогремели шаги. Лязгнуло, и дверь отворилась, ввели Васяна.

Стоял он, ссутулившись, руки держал перед собой, ладонями внутрь, будто прятал, и головы не поднял.

Он так постоял, глядя в пол, а потом медленно, будто с усилием, поглядел и, увидев меня…

Дернулся.

Я усмехнулся как ни в чем не бывало.

— Ну, здравствуй, герой.