Глава 3

Интерлюдия

Пять дней тому назад

Кадетская шинель висела криво, и Аркадий не спеша поправил ее, чтобы хоть еще немного оттянуть разговор с отцом.

Вздохнув и глянув себе под ноги, он выпрямился и направился в его кабинет. Отец сидел под лампой в стеганом халате поверх мундирной рубахи и читал. Не поднял головы, когда сын вошел, и не поднял, когда тот встал у порога.

По стенам висело все, что осталось от службы. Сабля с потемневшим темляком. Снимок в раме — двадцать восемь человек в две шеренги, и половина из них уже покойники.

— Явился, — сказал Лев Васильевич, не отрываясь от бумаги.

— Отпустили до восьми, папенька. Едва выпросил.

— Еще бы. Тебя нынче и до ветру выпускать боязно.

Аркадий сжал зубы. Он мог бы сказать, что в корпусе все улеглось и никто ничего не говорит, только это было бы вранье.

Дверь скрипнула, и служанка внесла поднос — старая, сухонькая, в этом доме дольше, чем Аркадий на свете. Поставила чай, придвинула сахарницу.

— Барыня спрашивали, придете ли к ней, — сказала она негромко. — Оне нынче не встают. С самого утра.

— Что доктор? — спросил полковник, не поднимая головы.

— Скоро уж прийти должен.

— Ступай.

Служанка задержалась на секунду, взглянув на молодого барина, и вышла, притворив дверь.

— Папенька, — сказал он. — Я хочу с ним поговорить.

Лев Васильевич отложил бумагу.

— С кем?

— С Тропаревым. Пусть выйдет. — Голос дрогнул и окреп. — Я готов. Хоть на пистолетах, хоть на саблях, мне безразлично.

Отец смотрел на него долго.

— На саблях, — повторил он. — С ним?

— Он оскорбил нашу фамилию при всем…

— Молчи, — оборвал полковник.

Он поднялся, обошел стол и остановился напротив сына, заложив руки за спину.

— Ты, стало быть, желаешь послать вызов. Мальчишке пятнадцати лет, без чина, без звания, без дворянства. Понимаешь, что тебе ответят?

— Пусть отвечают, что…

— Тебе ответят: сударь, а с ним нельзя, он вам не равен. — Лев Васильевич говорил ровно, и от этой ровности делалось хуже, чем от крика. — И поднимут на смех вторично. Первый раз за перстень, второй — за то, что искал сатисфакции у лакейского сына. Вот тогда уже не отмоешься до седых волос. Да и дуэли нынче не жалуют.

Аркадий стоял красный.

— Дуэль есть дело между равными, — сказал отец. — А с этим нельзя. Тронь в открытую — и завтра ты, а не он, будешь объясняться.

— Так что же, терпеть⁈ — вырвался крик из Аркадия.

— Не кричи на меня, — сказано было негромко, но сын осекся.

Полковник поднялся и подошел к окну, постоял, глядя во двор, где дворник скреб лопатой по камню.

— Тридцать лет тому назад, — проговорил он, — такую тлю выпороли бы на конюшне и наутро забыли. Без суда, без газет, без разговоров. И никто бы слова не сказал, потому что всякий знал свое место.

Он повернулся.

— Нынче объяснять некому. Оттого и лезут.

— Папенька…

— Ты учись, — сказал Лев Васильевич. — Слышишь? Учись и держи язык за зубами. Про перстень забудь, про карты забудь. Спросят — молчи и гляди мимо. Через полгода найдут себе новую забаву.

— А он?

— А с ним я сам разберусь.

Аркадий поднял голову. Отец стоял против окна, и лица было не разобрать — только тяжелый силуэт да пальцы, сцепленные за спиной до хруста.

— Как? — тихо спросил кадет.

— Не твоя печаль, иди к матери, посиди там, ей приятно будет. И к восьми чтоб в корпусе.

Сын постоял еще немного, хотел сказать что-то и не регился. Дверь за ним затворилась.

Лев Васильевич вернулся к столу, но садиться не стал. Постоял, разглядывая старый снимок: двадцать восемь человек в две шеренги, и он сам, тогда еще поручик, третий слева во втором ряду.

Тля должна знать свое место, а коли не знает — ей объяснят так, чтобы запомнила на всю оставшуюся жизнь.

* * *

— Погоди. — Я перехватил мелкого за плечо. — Что стряслось?

Яська зашмыгал и затараторил, глотая половину слов:

— Васян на лынке то стоял у лавки насей! А там музык какой-то к Ольге плистал, пьяный! Ну Васян ему и дал в молду! Один лаз всего дал, Сеня, сесное слово, один! А тот упал и залапал — глабят! И Васяна свалили и увели! Сивого тозе, токмо его то отпустили, а Васяна нет! Тлетий день нету!

«Ни на минуту нельзя оставить».

— Кто еще знает?

— Дык все! Ольга плакала, Кот со Спицей лугались! — развел руками Яська.

— Директор где? — тут же спросил я.

— У себя, гыде з есе, — махнул он рукой в сторону приюта.

Я подтолкнул мелкого к крыльцу.

— Кирпич держи, он твой, и беги на чердак, собери наших. Скажи — ждать меня.

Ипатыч отворил дверь еще до того, как я поднялся на ступеньку, Яська шмыгнул в дверь и побежал собирать народ.

— Арсений! Наконец-то. Тут у нас… — прокряхтел он.

— Знаю. Директор один? — уточнил я.

— Один. Как с утра зашел, так и не выходит, почитай.

Кивнув, я поспешил к директору, ну, как поспешил захромал, опираясь на трость. Подойдя к двери, стукнул набалдашником и вошел.

Владимир Феофилактович поднял голову, и я его не сразу узнал. Лицо серое, глаза красные, бородка всклокочена, а по столу разбросаны бумаги — видно, перекладывал их без всякого толку, лишь бы руки были заняты.

Он вскочил, обошел стол и вцепился в мою здоровую руку обеими.

— Вернулся слава богу и вовремя. Я уж и не знал, что делать, все ждал чуда…

— Здравствуйте, Владимир Феофилактович, — хмыкнул я, усаживаясь за стул.

— Да как же сесть! Я третьи сутки сесть не могу!

— Рассказывайте по порядку.

— У меня это все никак не уложится. — Он подтянул к себе какой-то лист, поглядел и отодвинул. — Третьего дня Василий с Иваном у лавки были, как я понял, при девочках неотлучно: приглядывали, чтобы никто не обидел. И вышло скверно, Арсений. Господин какой-то пьяный, стал к Ольге приставать. При народе, хватал за руки. Василий его отстранил, тот полез, и Василий ударил. Один раз. Ольга клянется, что один, и Анька то же говорит.

— Дальше, — хотя уже догадывался, как повернулось дело.

— А дальше он упал и заорал: убивают, — директор развел руками, и пенсне качнулось на шнурке. — Убивают, караул, на весь ряд.

— Городовые разбирались? — поинтересовался я.

— Какое там. Набежали и схватили, ни единого вопроса не задали. Обоих и увели, и Василия, и Ивана. Иван-то полез объяснять, как все было, — за то и его.

— А девочки? — нахмурился я.

— Девочек не тронули, слава богу. Ольга кинулась было следом, так на нее прикрикнули, чтоб не мешалась. Она у прилавка и осталась, ревела. — Феофилактович потер переносицу. — Николай-то наш через два ряда стоял, у знакомых. Все видел и, умница, не полез, а прибежал прямо ко мне. Я тут же и поехал в околоток-то.

— И что там было? — вытянул я ногу, устраиваясь поудобней.

— Ивана только отдали, да и то не сразу, я там часа полтора просидел. — Директор поднял на меня глаза. — Он ведь не бил, только руки Василию держал, чтобы тот не добавил. Стало быть, свидетель. Записали, я расписался за него, и его выпустили.

— А Васю? С ним как? — спросил я.

— А Василия нет. — Он снял пенсне и уже не надел. — И вот тут, Арсений, я и попался. Я ведь ехал туда с уверенностью, что заберу обоих. Драка? Ну, драка. Мальчику пятнадцать лет, он под опекой заведения, я отвечаю по закону, штраф заплатим, извинимся, — выдохнул Феофилактович.

— Отчего же не вышло? Он же еще по малолетству, вроде должны были выпустить, — протянул я.

— Оттого что потерпевший заявил, что на него напали, избили и сорвали золотые часы, — произнес грустно Владимир Феофилактович.

Подумав минуту, я уточнил:

— На рынке он про часы кричал?

— Говорят, не слышали, — качнул головой Феофилактович. — Про часы вроде пошло уже в участке. И мне растолковали, что, ежели бы была просто драка, так это буйство, обычный суд, и взыскивается рублями, все кончается в неделю. А ежели при драке взята вещь — это уже грабеж. И дело другое, намного хуже.

— Насколько? — нахмурился я.

— Арестантские отделения, — тихо сказал Владимир Феофилактович. — Или каторжные работы с лишением всех прав состояния.

Он произнес это и замолчал, будто сам себе не поверил.

— Просил отдать его на поруки, под мою личную ответственность, под какую угодно подписку. Я и устав с собой взял, и печать, — заговорил он снова и быстрее. — Мне отказали. Вежливо. — Директор смотрел мимо меня. — Выслушали, посочувствовали даже — и объяснили, что при такой статье поруки не полагаются вовсе. Ни за кого и ни при каких обстоятельствах. Я после к приставу пробился, два часа в коридоре просидел. Он мне сказал: будь тут драка — выдал бы его вам через четверть часа, а написано грабеж. Покуда потерпевший слов своих не заберет, я не властен.

— Где Васян сейчас? Не знаете? — сквозь зубы спросил я.

Директор опустил голову.

— В Литовском замке. Со вчерашнего дня перевели.

Я выпрямился.

— Дознание кончили и передали следователю окружного суда, — глухо сказал Феофилактович. — А его — в следственную тюрьму. Я нынче утром туда ездил, к семи был у ворот. Не пустили. Свидания, говорят, по разрешению следователя, а следователь дела нашего и в глаза не видел, у него их полсотни. Когда доберется, никто не скажет. Может, через неделю, а может, и через месяц.

Он поднял на меня глаза.

— А я стоял у ворот и не уходил. Не могу.

Я молчал.

— Он же в общей камере, — выговорил директор. — Со взрослыми. С теми, кто суда ждет за разбой да за смертоубийство. А он же еще ребенок. — Я как подумаю, что с ним там могут… — Он покачал головой. — Не могу про это думать и не думать не могу.

— К самому чиновнику вы ходили? — решил я уточнить.

— Ходил, адрес его в околотке и дали. — Директор криво усмехнулся. — Думал, говорю с человеком, которого напугали, и он сгоряча лишнего наговорил. Я ему все объяснил. Что мальчику пятнадцать, что сирота. Что он за девицу вступился, которую этот самый господин лапал при всем рынке. Деньги предлагал. Прямо, вслух, как последний мздодатель. А он посмеялся, — сказал Феофилактович и посмотрел на меня. — Понимаете, Арсений? Не накричал, не выгнал. Посмеялся. Сидит в халате, при свече, чай пьет — и смеется мне в лицо. Вы, говорит, милосердие от попустительства отличить не умеете. Ваш Василий вор и дебошир, ему в тюрьме место. А я, говорит, беззаконию потакать не стану ни за какие деньги и заявления не заберу, ибо это грех против присяги и против отечества.

— Против отечества? — не понял я.

— Дословно. — Директор надел пенсне. — Он же доволен, понимаете? Сидит и наслаждается.

Феофилактович вдруг стукнул ладонью по столу, и бумаги подпрыгнули.

— И я не знаю, что делать! — вырвалось у него. — Я все сделал, Арсений, все, что мог. В околоток ходил, у пристава сидел, к замку ездил, к этому мерзавцу домой явился. И везде мне вежливо объясняют, отчего нельзя и все правы! Все по закону правы, а мальчик сидит.

Он осекся, испугавшись собственного голоса.

— Простите, я плохо сплю.

— Вы все правильно сделали, — сказал я.

— Толку-то.

— Толк есть. — Я помолчал. — Анна Францевна знает?

— Не знает. — Он снова снял пенсне и стал вертеть в пальцах. — И вот тут я вовсе извелся. Надо ей сказать, это ее приют и ее имя, а я молчу и сказать боюсь.

— Правильно, что молчали. — Я подумал и спросил: — Владимир Феофилактович, а часы у него нашли?

Директор заморгал.

— В каком смысле — нашли?

— В прямом. Его обыскивали? Смотрели, при нем они или вправду пропали?

— Так ведь… — Он растерянно развел руками.

— Вот и я о том, — сказал я и поднялся, опираясь на трость. — Вытащим Василия. Все будет хорошо, к Стряпчему надо было сходить еще, может, не все так и страшно, но это я уже сам.

— Надеюсь, что так и будет, Арсений. Жалко мальчика, пропадает ни за грошь.

Развернувшись, я потопал к своим, и подниматься с больной ногой по лестнице оказалось сплошным мучением. На чердаке было натоплено и слишком тихо.

Сидели кто где: Кот у печки на корточках, Спица на своем матрасе, Шмыга с Упырем в углу, Сивый на перевернутом ящике у трубы. Яська приткнулся с краю, прижимая к животу кирпич и поглаживая его.

Бяшки и Грачика не было.

Никто не вскочил и не заорал при виде меня, глаза у всех тут же пошли в пол.

Я оперся на трость и оглядел это партийное собрание: у Кота под левым глазом наливалась синева, у Спицы разбита губа и на скуле в ссадине.

— Недели не прошло, — хмыкнул я.

Молчание.

— Один в замке сидит, двое друг другу морды уже начистили. — Я доковылял до своей постели и сел, вытянув ногу, саквояж поставил рядом. — Хорошо время провели.

— Сеня, — начал было Спица.

— Погоди. Сперва по делу. Кто на рынке был?

— Я, — глухо сказал Сивый и поднялся.

— Сядь и рассказывай, как дело было.

Сивый нахмурился, отчего появились складки на лбу, и с полминуты собирался.

— Мы за девчатами смотрели, как ты и говорил. Как ты уехал, Кто велел, чтобы так и оставалось.

— Это я и так знаю, — хмыкнул я.

— Стояли, девчата торговали. Народу густо было, суббота ведь. — Сивый говорил медленно, не поднимая глаз. — И подошел один, в пальто. Пальто хорошее было когда-то, а теперь на локтях протерлось, я заплаты еще приметил.

— Пьяный? — уточнил я.

— Выпивши, — кивнул Сивый. — Не в дым, а так, веселенький. — Он пожевал губами. — Сперва товар щупал, костюм вертел, цену спрашивал, а сам не на костюм глядит, а на Ольгу, потом шутки шутить начал.

Я кивнул подбадривая, чтобы продолжал.

— Мол, барышня, а мерку с меня снимать сама будешь? И что, ежели костюм возьмет, так его примерить надобно, а примерять он в лавке будет, за пологом, и пусть барышня подсобит. — Сивый поморщился. — Оля вежливо, как учили: у нас без торга, а примерить ежели желаете, то сами. А он не отстает.

Сивый поднял голову.

— Я подошел ближе, встал так, чтоб видел меня, он поглядел и приутих. А после Аньку кто-то отозвал, я к другому концу прилавка отвернулся — там мужик две вещи разом брал, и тут за спиной Оля вскрикнула. Он прижал ее к прилавку и давай лапать. — Сивый сжал кулаки на коленях. — При всем народе, Сеня. Днем.

На чердаке стало еще тише.

— И Васян вспыхнул, как порох. Я обернуться не успел, а он уже там. — Сивый вздохнул. — Взял его за шиворот, отодрал от Оли и в морду, один раз. Я потом ему руки держал, чтоб не добавил, а он и не рвался. Стоял и дышал.

— А тот чего? — Я внимательно наблюдал за Сивым.

— А тот сел в снег и глазами хлопает. — Сивый почесал затылок. — Там ведь сперва все за нас были. Народ кругом, бабы кричат: правильно, так его! Ежели бы он встал да ушел, к вечеру бы забылось. — Ну, он и заорал «убивают», а там и сразу свисток.

— Ты видел, чтоб Васян к нему в карман лез? — решил уточнить я.

— Не лез, — твердо сказал Сивый. — Он его одной рукой держал, другой бил. Обе руки на виду были.

— Ладно, с этим понятно все. — Я перевел взгляд на Кота со Спицей. — Теперь вы. Чего не поделили?

Оба молчали.

— Спица, — протянул я.

— А чего сразу я⁈ — Он дернулся и зашипел, тронув губу. — Я третий день говорю: Васяна тащить надо! Наш он или не наш? А этот сидит и мурлычет: обождем да присмотримся. Он там гниет, а мы обождем!

— Он там гнить будет дольше, ежели мы дров наломаем, — не отрываясь от печки, сказал Кот.

— Дров! Да я этого хмыря за одну ночь бы уговорил! Он бы к утру не то что заявление — он бы чего хошь подписал!

— А наутро прибежал бы в участок с расквашенным носом и сказал, что его запугивали. И Васяну добавили бы за нас всех, а тебя положили рядом. — Кот наконец обернулся, и синяк при свете печки был хорош. — Я тебе это три дня толкую.

— Трус ты, — выдал на одном дыхании Спица.

— Ну трус, дальше че? — вскинулся Кот.

— Хавальники закрыли, — рявкнул я. — Кто первый ударил?

Они переглянулись, и Спица засопел.

— Я толкнул.

— А я в ответ, — спокойно сказал Кот. — Что ж мне, стоять?

— И куча мала, — подал голос Шмыга. — Мы разнимать полезли, да куда там.

— Сивый растащил, — заржал Упырь.

Я поглядел на Сивого, тот пожал плечами.

— Растащил и обоим по уху дал, чтоб остыли.

— Молодец. Правильно сделал, — кивнул я.

Сивый смутился и уставился в пол.

— Теперь слушайте, а после будете говорить. Васяна вытащим. Способ найдем: не через полицию, так иначе.

Спица открыл рот.

— Я не сказал «нынче», — оборвал я. — Я сказал «вытащим». Это разные вещи, и путать их не надо.

— А как? — не выдержал он.

— Каком кверху, — глянул я на него, и тот смутился. — И вот что запомните все: покуда я не скажу, к этому чиновнику никто не подходит. Ни на улице, ни у дома, ни во сне. Кто сунется — я его сам в замок отправлю, к Васяну в компанию. Ясно?

— Ясно, — отозвались вразнобой.

— Спица, — глянул я на него.

— Ясно, — с трудом выговорил он.

— Вот и хорошо. — Я расстегнул пальто и повернулся так, чтоб им стало видно перевязанную руку. — А то, гляжу, у вас тут без меня скучно, я вот тоже съездил не зря, — покосился я на руку.

— Сеня! — ахнул Шмыга. — Это чего?

— Долгая история, вечером расскажу и про Москву, и про баню, и про кремлевскую стену. Яська, кирпич покажи, чтоб не думали, будто вру.

Мелкий немедленно вскинул кирпич над головой обеими руками.

Я помолчал.

— А Васька дурак.

Все притихли.

— Он правильно сделал, — сказал я. — Я бы тоже полез, только этого хмыря не при всем честном народе бы бил.

— А как? — тихо спросил Сивый.

— Дождался бы, покуда он с рынка пойдет. Проводил бы до первого проулка и там объяснил — тихо и без свидетелей, а наутро никому не сказал, потому как стыдно. — Я обвел их взглядом. — Вот тогда бы все и кончилось. А Васян ему при всех морду разбил и теперь сидит по статье, за которую каторгу дают.

Я оглядел их всех.

— Запоминайте: на людях мы всегда паиньки. Можно разве что словцом приложить так, что бы он на тебя полез первым. А свидетель — это не тот, кто за тебя. Свидетель — это тот, кого после в околоток или в суд позовут.

— Понял, — угрюмо сказал Спица.

— Ладно. — Я потер глаза. — Теперь про остальное. Митрич как?

— Хорошо, — отозвался Кот. — Печники закончили, вчера первый раз протопили. Дым идет куда надо, не в зал. Полы настелили, стойку отлакировали, посуду завезли.

— То есть готово? — сощурил я глаз.

— Считай, готово. Митрич ходит по залу и все руками трогает. Вывеску заказывать надо, а чего писать? Митрич не знает.

— Придумать не смог? — не поверил я.

— Они с Грачиком третий день названия придумывают. Мне вчера пять штук перечислил. «Приют путника» было. «Русский чай». «У Митрича» — вот это ему самому больше всех нравится.

Шмыга в углу прыснул.

— И чем кончилось? — покрутил я трость.

— Ничем. Митрич сказал: пущай Сеня приедет и скажет, он у нас голова.

— Съезжу, — сказал я, откинулся к стене и прикрыл глаза. Нога гудела, рука ныла, и в голове было слишком много всего разом.

Кот у печки шевельнулся.

— Сеня, тут еще.

Я открыл глаза.

— За приютом глядят.

— Кто? — тут же насторожился я, неужели уже от Грека?

— Не знаем. — Кот качнул головой. — Упырь первый заметил, еще до всей этой канители с Васяном. Двое. Малые с ними разговаривали. — Кот повернулся ко мне всем корпусом. — Они у ребят про тебя спрашивали. Через ограду во дворе. Правда ли, мол, что у вас тут воспитанник у самой тайной советницы живет? А каков он с виду? А ходит ли куда один? А когда воротится?

— И что ребята? — поинтересовался.

— Ребята что. — Он невесело усмехнулся. — Чужие они, наплели с три короба, что тебя на учебу отправили далеко.

— Ты видел? Чего скажешь? — уточнил я.

— Видел. — Кот поскреб щеку. — Одеты просто, вроде мастеровых, а не мастеровые. Мастеровой в такой мороз топчется, приплясывает, руки в рукава прячет.

— Упырь. Ты чего скажешь?

Долговязый в углу выпрямился.

— Лиговские вроде, — не сразу отозвался он. — Одного я, кажись, на Сенной видал, у трактира.

— Кажись или видал? — посмотрел я на него.

— Кажись, — честно сказал Упырь.

«Грек или не Грек? А если не Грек, то кто? Не мог он так быстро прознать, если только телеграмку отбили, да и некому, опять же. Не шобла же Хвата, а если тот лабазник? Надо проверять», — мелькнуло в голове.

— Кот, нынче стоят?

— С утра стоял один, — сказал он.

Я взял трость.

— Кот, Упырь и Спица. Собирайтесь, дело есть.

Спица тут же вскинулся с матраса, а Кот поднялся с корточек не спеша, отряхивая колени.

— Куда?

— Трактир «Якорь» на Садовой, полуподвал, вывеска с якорем. Спирос сидит там за угловым столом, с левой руки. Помнить его должны, мы шубки ему сбывали, а потом мне пострелять пришлось. Дело такое: пойти, сесть подальше, взять чего-нибудь и глядеть.

— Чего глядеть? — спросил Кот.

— Все. Там он или нет. Один или при людях. Кто к нему подходит, кто уходит, сколько сидит. Как себя держит — спокоен, злится, ждет кого. Много ли при нем народу и что за народ.

— А ежели его нету?

— Тогда сидите и глядите на тех, кто вместо него.

Я перевел дух и продолжил:

— К вечеру он оттуда двинется. Вот тут самое важное: проследить, в какую сторону и с кем. Пешком пошел или на извозчике. Один или с кем-то, куда свернул, докуда сможете — но осторожно, без геройства. Потеряете — не беда, потом еще раз сходим.

— Понял, — кивнул Кот.

— К нему не подходить! Даже если он сам вас окликнет — вы его не знаете, мимо шли.

— Да мы что, маленькие, — буркнул Спица.

— Слушай дальше. — Я поглядел на него в упор. — На глаза ему не лезьте. Он вас может помнить.

Спица открыл рот и закрыл.

— Столько времени прошло, — неуверенно сказал Упырь.

— Он памятливый. Поэтому шапки на глаза, сядете спиной к нему, не втроем за один стол, а врозь. Кот у стены, Спица ближе к двери, Упырь пусть вовсе на улице стоит, он приметный. Уходить будете не разом.

Кот кивнул. Спица засопел, но кивнул тоже.

— Ежели он вас все-таки узнает, — добавил я, — не бегите. Улыбнитесь, поклонитесь, уходите шагом и сразу сюда, все трое.

— А ежели он подойдет? — спросил Спица.

— Тогда говори с ним вежливо и коротко: зашли выпить, я в отъезде, и уходи.

— Ясно, — сказал Спица и с явным трудом добавил: — Сделаю.

Я поглядел на него внимательно, он поймал взгляд.

— Да не полезу я, Сень! — не выдержал он. — Понял уже, понял.

— Вот и хорошо.

— И вот еще что, — сказал я, когда они уже двинулись к лестнице. — Ежели там будет кто-то из тех двоих, что про меня спрашивали, уходите немедля. Понятно?

Кот остановился и обернулся.

— А они могут там быть?

— Не знаю. Потому и говорю, — ответил я.

— А я? — немедленно подал голос Яська, вскакивая с кирпичом наперевес.

— А ты сидишь тут и идешь на занятия к учителям.

— Сеня!

— Идешь, — повторил я, а мелкий надулся и сел, обняв свой кирпич, и по лицу было видно, что он мне этого до вечера не простит.

Сивый молча поднялся с ящика. Он уже понял, что остался последним.

— А мы с тобой, Иван, в околоток, — сказал я. — Тот, что при Апраксином, заодно посмотрим, увяжется ли кто за нами.