Глава 2

Рюмка в пальцах Анны Францевны качнулась, настойка плеснула на скатерть, а она этого даже не заметила.

— Что-о-о?

— Мирона Сергеевича, — повторил я. — Управляющего приюта.

Она поднялась, придерживаясь за подлокотник, и постояла так, будто проверяла, держат ли ноги.

— Ты… Ты его… — Договорить не смогла и начала сызнова: — Живой?

— Живой, — кивнул я.

Ответила она не сразу. Дошла до окна и встала к нему лицом. Мне сделалось неуютно.

— Полгода, — проговорила она наконец, и голос вышел чужой. — Я его хоронила. В мыслях, раз двадцать. В канаве, под забором, в реке, и всякий раз мне делалось легче. Думала, что его убили, надеялась на это.

Она усмехнулась в стекло.

— Хорошая я христианка.

Я промолчал, потому что любое слово тут било бы мимо.

Анна Францевна обернулась, и лицо у нее было мокрое, по щекам бежали дорожки слез.

— Где? — выдохнула она.

— В Москве.

— Своими глазами видел? — вздохнула она тяжко.

— Своими и говорил с ним, — кивнул я.

Она сделала два шага, остановилась посреди гостиной и оглядела ее.

— Как он? — тихо спросила она.

— Плохо, — выдал я.

— Я не о том. — Голос ее дрогнул.

— Армяк с чужого плеча, веревкой подпоясан, — начал я вспоминать. — Обмотки заместо сапог. Зубов половины нет, волосы клоками. Чахоткой болеет, похоже, кашляет в тряпку.

Она слушала не мигая.

— Баба при нем есть⁈ — Она отвернулась и выговорила в сторону, быстро, как выплевывают.

— Нет, — качнул я головой.

Она коротко кивнула и тут же вскинулась:

— Не смей на меня так смотреть!

— Я никак не смотрю, — пожал я плечами и соврал, потому что смотрел очень внимательно.

«Про бабу спросила вперед денег, — отметил я про себя. — Может, действительно любила?»

Она прошлась до окна и обратно, и на середине комнаты встала.

— Погоди, — медленно произнесла она. — Ты его нашел. Стоял рядом и говорил. Ты его отпустил⁈ — задохнулась она.

— Отпустил, — выдохнул я, чувствуя, что самое веселое впереди.

— Мальчишка! На нем заявление! Мое, моей рукой писанное, его по всей империи ищут! — Она хлопнула ладонью по столику, и рюмка подпрыгнула. — Тебе оставалось пальцем показать! Первому городовому! Дворнику! Кому угодно!

Я не шевельнулся, лишь нахмурился.

— Он умирает, — сказал я. — Недели две ему. Может, три всего осталось.

— Плевать! — крикнула она в голос, и в передней стукнуло. — Степан отскочил от двери. — Пускай подыхает, я не пожалею! Только подыхать он должен был там, где все видят! А не в норе, где о нем и собака не тявкнет!

— Анна Францевна…

— Ты за меня решил! — Она подступила ближе, ноздри белые, у виска бьется жилка. — Ты! Стоял и решал, что мне надобно!

Вот тут она попала, и крыть было нечем.

— Никто меня не просил, — сказал я. — Сам решил.

— И ты еще соглашаешься! Он меня по всему городу ославил, я из дому не выходила! А ты его отпустил и приезжаешь мне это за чаем рассказывать!

— Одну минуту дайте, — попросил я.

— Не дам! — заорала она в гневе, было видно, как ее трясет.

— Все равно слушайте. Отвел бы я его в полицию, а дальше суд, — начал я.

— И слава богу! — перебила Анна Францевна, продолжая зло на меня смотреть.

— Публичный. С газетчиками в зале, — продолжил я. — И слово дадут ему.

Она открыла рот и закрыла.

— Он покойник и знает это, — сказал я. — Терять ему нечего. Скажет, что печати не крал, а ему ее давали. Что векселя при вас подписывал, с вашего ведома. А ему за это пару рублей пообещают за рассказ, а там и пайка посытней и место теплей.

— Ложь, — процедила она.

— Это неважно. — Я поставил чашку. — А после он скажет, кем вам приходился, или соврет еще чего.

Анна Францевна стояла и смотрела на меня. Потом дошла до кресла и рухнул в него не глядя. Взяла графин, и горлышко звякнуло о край рюмки. Выпила, налила и снова выпила, а потом уставилась в пол.

— Скажет, — проговорила она. — Он и в лучшие свои дни был дрянь.

— И я так подумал, — подтвердил я.

— За рубль напоет. — Она криво усмехнулась. — Да он и рубля не спросит. Бесплатно, лишь бы слушали.

Помолчала.

— Я бы его сама придушила, — сказала она уже почти спокойно. — Вот этими руками и не дрогнула бы.

Ладонь разжалась и сжалась.

— Мужчина, когда его обидят, идет стреляться либо морду бить. А мы живем дальше и помним. Все помним, до последнего слова.

Она подняла на меня уже сухие глаза.

— Он мне руки целовал, а потом… — прикрыла она глаза.

— Помню, — кивнул я пытаясь поддержать.

Анна Францевна поправила платье на коленях, и голос у нее выровнялся.

— Ладно. Рассказывай, как это вышло.

— Мимо ехали, — начал я рассказывать полуправду. — Мы с Дюбуа катались, смотрели город, и извозчик повез через Солянку, а там торг, площадь, народу тьма. И стоит нищий с протянутой рукой.

— И ты его признал.

— Не признал, — качнул я головой. — Проехал мимо, уже и свернули, а меня будто в спину толкнуло. Велел воротиться, вылез, подошел и только вблизи разглядел. Он-то меня сперва не узнал, — продолжил я. — А как узнал, так в снег и рухнул. На колени и заскулил.

— Он всегда был труслив, — поморщилась она. — А я думала — мягок.

— Я его за шиворот поднял. И скажу как есть: в тот миг чуть не убил.

Она подняла голову.

— И что помешало?

— Он закашлялся, — сказал я. — Кашлял долго, минуты две, согнувшись пополам, а после тряпку от лица отнял, и на ту тряпку поглядел, она в крови. Понял, что все уже сделано без меня.

Анна Францевна отвернулась к окну, где снег валил косо и фонарь напротив расплывался желтым пятном.

— Он про вас спрашивал, — сказал я.

Она не ответила и долго молчала, а я не мешал.

— Иди сюда, — произнесла наконец.

Я поднялся и подошел, а она взяла меня за здоровую руку и подержала.

— Я знаю, бесенок, — сказала Анна Францевна. — Знаю, что ты хотел как лучше. Ты всегда хочешь как лучше, оттого с тобой и беда. И довольно об этом. Больше мы к этому не возвращаемся. Никогда!

— Как скажете, матушка. — Я кивнул.

— Вот и славно. — Она потянулась к чайнику и налила мне сама. — Пей. Совсем ведь остыл.

Я допил свой, а она свой и поставила чашку на блюдце, покосилась на мою перевязанную руку.

— Завтра с утра пошлю за Карлом Ивановичем. Врач это наш, — сказала она. — Пусть посмотрит.

— Так смотрели уже, — отозвался я. — Нынче утром, в Москве. Доктор при гостинице, толковый. Да и в приюте свой есть, ежели что.

Она подняла на меня глаза.

— Я сказала: пришлю за Карлом Ивановичем, — прочеканила Анна Францевна со стальными нотками в голосе. — Он посмотрит! Значит, посмотрит!

«Ну да. Куда мне».

— Как скажете, матушка, — кивнул я.

— Вот и славно, — сказала она наконец и замолчала.

Молчала долго. Сидела прямо, глядела на графин, а пальцы у нее лежали на подлокотнике и время от времени постукивали — коротко, три раза, и снова замирали.

Я не лез. Дурак я, что ли? Тут словами не поможешь, ей время надо.

Так и сидели, часы в углу тикали, за окном сыпало.

— Анна Францевна, — сказал я, когда счел, что пора. — Мне бы завтра в приют да на весь день.

Она не сразу услышала и повернула голову.

— Что? — не поняла она.

— В приют. Надо поглядеть, как там. Дела без меня стоят, а иные и не стоят вовсе, а идут не туда.

— Не терпится, — помолчав, сказала она.

— Не терпится. Да и соскучился, — хмыкнул я.

Она махнула рукой — устало.

— Ступай. Только завтра, после доктора, не раньше. И не вздумай там таскать чего-нибудь, знаю я тебя. — Она снова отвернулась к окну. — Ступай, Арсений, я утомилась.

Я поднялся, взял трость и поклонился ей в спину.

Степан выловил в коридоре.

— Степан, — сказал я тихо. — Перекусить бы чего.

Старик даже не сморгнул.

— Пожалуйте на кухню, Арсений свет-Иваныч. Столовую накрывать долго, а на кухне мигом сообразим.

На кухне было жарко и пахло топленым маслом. Кухарка, увидев меня, всплеснула руками, и через минуту на краю стола, застеленного чистым рушником, стояли щи, полкурицы, хлеб и крынка молока. Через двадцать минут стол был пуст.

— Еще положить? — спросила кухарка.

— Куда мне. Спасибо. — И я поднялся из-за стола.

Комнату отвели ту же, что и в прошлый раз, — в конце коридора, окном во двор. Постель оказалась уже разобрана, а на спинке стула висела свежая ночная рубаха.

Я разделся кое-как, лег и вытянулся. Рука ныла ровно, без дерганья, а нога отпустила совсем — осталась одна тяжесть.

Уснул я сразу.

Разбудило меня солнце. К завтраку Анна Францевна вышла в сером и была уже прежняя. Про вчерашнее ни слова.

Карл Иванович явился, едва убрали со стола. Толстый, лысый, в круглых очках, с черным саквояжем и одышкой. Поздоровался с Анной Францевной по-немецки, со мной по-русски и сразу взял меня за запястье, не спрашивая.

— Так-с. Сюда, к окну. Свет мне нужен, свет.

Он размотал повязку и склонился близко, едва не уткнувшись носом.

— Хм. Хм.

— Что там? — спросила от дверей Анна Францевна.

— Обождите, сударыня. Я еще не смотрел, а уже отвечать? — не оборачиваясь, буркнул доктор. — Ну-ка пошевелите пальцами. Все. Теперь по одному. Больно?

— Терпимо.

— «Терпимо» — не ответ. Больно или нет?

— Тянет.

— Тянет, — удовлетворенно повторил он. — Тянуть и должно, срастается. Кто вам это шил?

— Доктор при гостинице. В Москве.

— Хорошо шил, — признал Карл Иванович. — Ровно, часто, без натяга, я бы так же положил. Через пару дней можно снимать, но сделать это должен врач, а не кто придется. Кожу мыть, повязку менять через день, нитку не мочить.

Он перебинтовал, ловко и быстро, и взялся за ногу: помял, покрутил, надавил в двух местах.

— А тут у нас что? Оступились?

— Оступился, — легко согласился я.

— На лестнице, я полагаю, или на льду, — с непонятной интонацией уточнил доктор.

— На лестнице.

Он тут же затянул повязку крест-накрест и выпрямился, отдуваясь.

— Сударыня, — объявил он, обернувшись к Анне Францевне. — Ничего страшного. Растяжение, отек спадает, кость цела. Дней пять поберечься, много не ходить, и все пройдет само.

— А рука?

— И рука. — Он снял очки и протер их платком. — Молодой человек, три вещи. Первое: ешьте мясо и не пренебрегайте молоком. Второе: не работайте правой, покуда швы не сняты, — а вы работали, я вижу по отеку, и не спорьте со мной. И третье, самое главное: не падайте больше.

— Постараюсь, — сказал я.

— Не старайтесь, а не падайте. — И погрозил мне пальцем.

Карл Иванович защелкнул саквояж, откланялся Анне Францевне — снова по-немецки — и укатил.

— Вот видите, все в порядке, — улыбнулся я Анне Францевне, — пойду я.

— Иди уж, — усмехнулась она и махнула рукой.

Степан подал пальто и трость и приоткрыл дверь.

— Обедать вас ждать, Арсений свет-Иваныч?

— Не ждать, завтра к обеду вернусь.

На крыльце я постоял и вдохнул полной грудью. Снег за ночь осел, тротуары почистили, а по Литейному в обе стороны тянулись сани, кареты и людской поток.

Я махнул тростью, и от угла тут же отвалился ванька — молодой, в облезлом тулупе, на такой же облезлой лошаденке.

— Куда изволите, барин?

— В приют князя Шаховского. Знаешь?

— Как не знать. — Он подобрал вожжи. — Про который в газетах писали?

— Про который в газетах писали. Гони.

Я забрался в сани, пристроил ногу и откинулся на спинку. Ванька попался разговорчивый, но я его не слушал, а смотрел по сторонам.

Литейный катился навстречу мокрым черным полотном, и по обе стороны шла обычная утренняя работа: дворники скребли тротуар, из подвальной пекарни валил пар, разносчик орал что-то про пироги, а на углу баба торговала какой-то мелочевкой.

Свернули, и пошли дома пониже, вывески попроще.

Мелькнула лавка железного товара, дальше трактир и баня, а там и водопойная колода.

«Наконец-то дома. Ишь ты, прижился», — мелькнуло в голове.

Ванька притормозил у знакомых ворот.

Я расплатился, выбрался, опираясь на трость, и постоял. Двор за прутьями был чищен, тропинки прометены, сугробы вдоль забора ровно сложены.

Постучал тростью в калитку.

Дверь приюта скрипнула почти сразу, по снегу зашлепали быстрые шаги, загремел засов, и в щель высунулся парень с белой повязкой на рукаве.

— О! Сеня! — обрадовался он. — Воротился! А то не видать тебя и не видать. А у нас тут тако-ое…

— Открывай, потом расскажешь.

Он налег плечом, раскрывая калитку, и я шагнул во двор.

От крыльца в нашу сторону шли двое незнакомых. Оба крепкие, двигались не спеша, вразвалочку, оглядывая меня с ног до головы: пальто, трость, перевязанная рука. Так на улице прикидывают, сколько человек стоит и сколько с него взять.

Тот, что справа, покосился на дежурного, и я поймал этот взгляд.

— Эт кто такой? — процедил он, останавливаясь передо мной. — Ты чей будешь?

Я не стал ему отвечать, а повернулся к дежурному и приподнял бровь.

— Дык это… новенькие они, — заторопился он. — Вот недавно определили, обоих разом. Их еще к делу не приставили, они это… осваиваются. Да еще трое новеньких. Одна девчонка и двое мелких.

— Осваиваются, — повторил я.

И тут дверь приюта грохнула о стену, и через двор, скользя на утоптанном снегу и размахивая руками, полетел Яська.

— Плислый!!! — заорал он на весь двор. — Плислый плиехал!

Он с разбегу врезался мне в бок, вцепился рукой в полу пальто и повис, так что я едва устоял на трости.

— Тише ты, черт мелкий.

— Мы тебя здем!

Новеньких как ветром переставило.

Тот, что побойчее, отступил на полшага, вытянул руки по швам и сделался очень занят собственными сапогами. Второй попятился еще дальше и стянул шапку.

— Так это… — выдавил первый. — Так мы ж не знали. Нам не сказали, что ты нынче будешь.

— А ежели бы не знали и дальше? — покосился я на них.

— Дык мы порядок блюдем, — быстро сказал он. — Осматриваемся покамест. Чтоб посторонний кто во двор не залез.

— Порядок — это хорошо, — кивнул я, подошел ближе и посмотрел на него снизу вверх.

Он был выше меня на полголовы и шире, но это ему нисколько не помогло.

— За порядком у нас дежурные смотрят. У них повязка и с них спрос. Захотите повязку — заслужите, дело нехитрое. А покуда ее нет, ходите и не балуйте. Уяснили?

— Уяснили, — сказали оба разом.

— Ступайте.

Они ушли быстрым шагом, ни разу не обернувшись, а Яська все это время висел на поле и глядел им вслед с невыразимым торжеством.

— Отцепись, мелкий. Пальто порвешь.

Он ослабил хватку — и тут же вспомнил. Глаза сделались круглые, и он затанцевал на месте.

— Сеня! А килпис? Ты пливез килпис?

— Привез, — улыбнулся я, не удержавшись.

— Плавда⁈ — Он аж задохнулся. — А где? Покази! Покази, Сеня!

Я поставил саквояж на расчищенную ступеньку крыльца и вынул сверток.

Кирпич лежал на холстине — тяжелый, оранжеватый, с белой известью на боку.

Дежурный вытянул шею.

— Держи, — сказал я и вложил его Яське в здоровую руку. — Самый волшебный, какой ни на есть. Из кремлевской стены, не подобранный, не с земли — выбили из кладки, при мне.

Мелкий принял его обеими, и покалеченной тоже, культей снизу, чтоб не уронить, и замер.

Он держал этот обломок и глядел на него с любовью. Потом осторожно потыкал пальцем, понюхал, поскреб ногтем известь и посмотрел, что осталось на ногте.

— Тязелый, — сказал он шепотом.

Яська прижал кирпич к груди обеими руками и постоял так, а потом у него улыбка сползла, губы прыгнули, и он вдруг стал маленьким и жалким, каким я его давно не видел.

— Сеня, — сказал он. — А у нас тут такое.

Я почувствовал, как между лопаток пошел холодок.

— Ну?

— Васяна насего… — Он шмыгнул носом и вытер его рукавом, не выпуская кирпича. — Волки позолные заклыли. Тлетий день в каталазке сидит.