Глава 23

— А разве нельзя левой? — сказал я громче, и на меня все обернулись. — В условиях, кажется, рука не оговаривалась. — Я поглядел на черную косынку. — А левая у господина барона целая.

Стало тихо.

Барон поглядел на меня, и лицо его начало меняться — медленно: сперва задрожали губы, потом покраснели скулы, следом побелел лоб.

— Не твое дело, — выплюнул он.

Его секунданты переглянулись — и старший чуть заметно качнул головой.

Сычев замер как столб и глядел на барона. Перфильев задумался. Прямо видно было, как размышляет: он сощурился и поджал губы. А Зембицкий давил улыбку, казалось, еще секунда — и он начнет смеяться в голос.

— Господин штабс-капитан. — Ржевский повернулся к старшему секунданту барона, и голос у него был ровный. — Мальчик, разумеется, не сторона, но по существу он прав. В условиях рука не оговорена. Свидетельство доктора Штейнберга касается правой руки. Владеть оружием левой оно барону не воспрещает.

— Вы предлагаете…

— Я ничего не предлагаю. Я констатирую: оснований для отсрочки нет.

— Так точно, нет, — вставил Огарев, и Ржевский покосился на него: не лезь.

Старший баронов секундант открыл рот и закрыл. Поглядел на Ржевского, а после и на барона — и я увидел, как он понял, что возразить нечего.

— Господа. — Сычев заговорил тихо, и все обернулись. — Ежели барон стреляется левой — я тоже буду левой!

Он сказал это своим секундантам, как положено, но глядел на барона.

— И я, — сказал Перфильев.

Барон дернулся к своим людям, зашипел что-то — старший наклонился к нему, послушал, выпрямился.

— Барон принимает, — сказал он и добавил суше: — При сохранении условий.

— При сохранении, — согласился Ржевский.

На меня больше никто не глядел.

«Вот и славно, вот и хорошо. Решится здесь и сейчас, а не в подворотне».

Ржевский развернул рогожу, под которой был лакированный ящик, и раскрыл его.

Пистолеты лежали на зеленом сукне длинные, тускло-серые, с гранеными стволами. Старший баронов секундант и Ржевский сошлись над ящиком, и я глядел, как они заряжают: отмерили порох, вкатили пулю, забили пыж. Молча и глядя, как делает другой.

Барьер отмерили шагами — десятью — и в снег воткнули две ветки. Потом решили стрелять по жребию, подкинули монету — и первый выстрел выпал барону.

Их развели. Сычев встал у своей ветки боком, левым плечом вперед, пистолет был опущен вдоль ноги. Барон — у своей, и косынка на нем висела теперь глупо, как чужая.

— Сходитесь.

Барон поднял левую руку. Она дрожала — я видел, как ходит ствол, и он ловил его, ловил, а лицо у него было мокрое.

Бах! — прогремел выстрел.

Сычева тут же развернуло. Он покачнулся, но устоял: ни вскрика, ни вздоха, только закусил губу, а по шинели поползло красным. И поднял свой пистолет.

Барон стоял прямо, весь белый, на лбу выступил пот, да и дышал он как загнанная лошадь.

Бах! — выстрел ударил по ушам.

Барон стоял, вот только дрожать начал еще больше.

— Промах, — сказал старший баронов секундант.

И Корф засмеялся, тонко и противно. Его трясло так, что косынка сползла.

А Сычев сел в снег.

— Голову ему держите. Юноша, в экипаж, живо: под сиденьем таз медный и бутыль в войлоке. Сюда! — Зембицкий упал на колени в снег и распахнул саквояж.

Я рванул к экипажу, который стоял у берез, шагах в тридцати. Распахнув дверцу и огляделся, под сиденьем был таз медный с отбитым краем, а в нем, обмотанная войлоком, бутыль с притертой пробкой. Когда я вернулся, шинель уже была вспорота от ворота до пояса. Мундир и рубаха — все разрезано, так что стало видно плечо.

Спереди — дыра с гривенник, черная, с обожженными краями. Из нее толчками текла кровь. Замбийский сунул ладонь Сычеву под лопатку, пошарил, кивнул сам себе.

— Вышла. Бутыль откройте и лейте в таз — до половины. — Он глядел не на меня, а в рану. — Теперь в саквояже, слева, темная склянка с наклейкой, налейте в воду.

Я сначала ополовинил бутыль, а потом, подхватив из саквояжа склянку и вытащив крышку, опрокинул и ее в таз — пахнуло карболкой.

— Теперь пинцет — там же, в кармашке, длинный, — распорядился Зембицкий и вытянул руку.

Пошарив в кармашке и найдя пинцет, подал ему. Эскулап наклонился к ране вплотную — и стал вытаскивать. Из черной дыры одна за другой выходили кровавые нитки. Пуля вбила их внутрь своим телом. Он тянул их и бросал в таз.

— Вот они, голубчики. — Пинцет нырнул еще раз. — Оставь — и будет антонов огонь. Все, чисто, — закончил он и перевернул Сычева на бок, поглядел на лопатку, там дыра была рваная и широкая, оттуда он тоже вытащил семь ниток.

Сычев же тихонько стонал, закусив до крови губу, Ржевский поддерживал ему голову, а Огарев не знал, куда себя деть.

— Теперь промоем. — Зембицкий кивнул на саквояж, не отрывая рук от плеча. — В правом кармашке спринцовка, резиновая, с костяным носиком. Подайте.

Я нашел ее на ощупь — гладкая, холодная, с грушу величиной, — и вложил ему в ладонь.

Он сжал ее, сунул носиком в таз, разжал — груша с чмоканьем втянула воду. И Зембицкий поднес к передней ране, приставил носик к самому краю и сдавил.

Струя ударила внутрь, а из дыры выплеснулась наружу мутная с черными крошками жижа и потекла по груди в снег.

Сычев дернулся всем телом, так что Ржевский едва удержал ему голову.

— Терпите, поручик. Это карболка, она щиплет. Она же вас и спасает.

Зембицкий набрал еще раз. Повернул Сычева набок — мне пришлось подхватить его под здоровое плечо и держать — и пустил струю под лопатку. Оттуда вышло больше и темнее.

— Еще раз, — сказал он себе и набрал в третий.

Промыл. Поглядел на обе дыры, приблизив пенсне к самой коже.

— Чисто. Опускайте его.

Я опустил, Сычев лежал с закрытыми глазами и часто дышал через нос.

— Жестянку. — Доктор протянул руку, не оборачиваясь. — Ту, что сверху, желтая, с крышкой.

Я подал, он открыл ногтем и засыпал рану спереди и сзади.

— Иодоформ. Теперь марлю — вон сверток в вощеной бумаге. Сложите в восемь слоев. Два раза.

Я сложил, как было сказано, получилось две квадратные подушки, каждая с ладонь.

Зембицкий глянул на мои руки — снизу, поверх пенсне, коротко.

— Будто делали прежде, — сказал он.

«Делал, доктор, рана она и там рана».

— Жгут не надо?

— Куда его класть? — Он даже не обернулся к саквояжу. — Жгут кладут выше раны. Выше плеча — шея. Тут не жгут, тут давят. Одну подушку — мне.

Я подал, и он приложил ее к ране на спине и прижал ладонью.

— Вторую — на переднюю. Сам, обеими руками, всем весом, покуда я не скажу.

Я приложил марлю и навалился. Сычев зашипел сквозь зубы.

— Сильней, — сказал Зембицкий. — Он не сахарный.

Я надавил сильней.

— Дышите, поручик. Не держите, — пробормотал Зембицкий.

— Дышу, — просипел он сквозь сжатые губы.

— Кровь темная — стало быть, не жила. Кость цела, я щупал. Легкое не задето, иначе б вы у меня пузырями пошли.

Бинт он взял из того же свертка и клал быстро, кругами: через плечо, под мышку, снова через плечо. Каждый круг затягивал так, что Сычев белел. Потом руку — к телу, косынкой, и вторым бинтом поверх, намертво.

— Ржевский, шинель свою под него. Огарев, во фляге что?

— Коньяк, — протянул тот открытую фляжку.

— Глоток. Один. — И сунул Огареву пузырек из кармана. — Нашатырь. Ежели поплывет — под нос, понюхать.

Сычев глотнул, дернулся и попробовал сесть.

— Лежать, — сказал Зембицкий, не глядя.

Я поднял голову осмотреться.

На нас смотрели все. Перфильев — уже без шубы, в одном сюртуке, и лицо у него было такое, будто он это запоминает. Его секунданты глядели серьезно, бароновы — искоса. А барон сам не смотрел: стоял над своей веткой, его трясло, но он улыбался.

— Господа, — посмотрел Ржевский поверх нас. — Поручик перевязан. Ежели стороны готовы — второй барьер.

— Готовы, — сказал старший баронов секундант.

— Готов, — подтвердил секундант Перфильева.

Больше никто ничего не говорил. Старший из перфильевских вынес из саней ящик — новый, лаковый, и над ним сошлись они с бароновым старшим. Я опять слышал, как отмеряют порох, как входит шомпол, — те же звуки, что четверть часа назад.

Ржевский стоял в стороне, сложив руки на своей рогоже, и в чужое дело не мешался. Только глядел.

Сычев лежал на шинели и глядел в небо. Огарев сидел подле на корточках и держал его за здоровую руку.

Опять кидали жребий и снова удача была на стороне Кофра.

Дуэлянтов развели.

Перфильев встал у своей ветки боком — ноги врозь, левое плечо вперед, пистолет опущен вдоль ноги.

— Сходитесь.

Барон поднял левую, и рука заплясала. Ствол прыгал по Перфильеву вверх-вниз, от головы до колен.

Бах, — звук выстрела полетел по округе.

Пуля ушла в березы, и с веток посыпался снег.

Барон опустил пистолет, разряженный и бесполезный, он глядел на Перфильева так, будто ждал, что тот сейчас тоже промахнется, потому что иначе быть не может.

Перфильев поднял медленно пистолет и прищурился. Повел стволом на вершок влево и замер.

Бах! — раздался выстрел, и барон начал оседать, а упав, не двигался.

Первым шевельнулся старший баронов секундант. Подошел и опустился на колено в снег, снял перчатку, приложил ладонь к груди — туда, где под расстегнутой шубой темнело. Потом наклонился к самому лицу барона и замер, слушая. Спустя пару секунд вынул часы, откинул крышку, поднес ее к губам Корфа и подержал.

— Господа, — сказал он. — Барон Корф скончался, о происшествии мы уведомим полицию сами.

«Ну вот и все, добегался» — промелькнула у меня мысль.

Перфильев стоял на месте и не двигался. Пистолет висел в опущенной левой руке. Потом он аккуратно положил его на снег, выпрямился — и у него начали дрожать пальцы. Он их сунул под мышки и так и стоял, обняв себя.

Огарев перекрестился. Широко, с плеча.

— Уезжаем, — сказал Ржевский. — Живо. Доктор, поручика — к вам в экипаж, мы с вами.

— Извольте. — Зембицкий защелкнул саквояж. — Но прежде, господа, условимся: меня здесь не было. Вас я не видел, покойного не видел. Помогите раненому.

Я поднялся с кряхтением и первым делом вытер руки о снег, а там и Сычева подняли.

У экипажа он дернулся, пришлось замереть, он поглядел на Перфильева — тот все так же обнимал себя под мышки.

— Аркадий Кузьмич.

Перфильев поднял голову.

— Благодарю, — сказал Сычев. — Сам не смог.

Перфильев кивнул, и мы усадили Сычева в экипаж. Ржевский пошел разбираться со своим экипажем, я же приблизился к Перфильеву.

— Аркадий Кузьмич. Нынче же — к стряпчему. Моховая, двадцать три, Марк Давидович. Скажете — от меня. Рекомендую!

— От вас, — повторил он. — Арсений…

— Тропарев.

— Аркадий Кузьмич Перфильев. — Он опустил руку и подал ладонь. Та дрожала, он это знал — и подал все равно. — Моховая, двадцать три. Благодарю.

Я же вернулся к экипажу и забрался внутрь, закрыв дверь.

— А бретер-то… — вдруг произнес Ржевский задумчиво. — Не приехал. — И поглядел на меня. Потом поглядел Огарев, а следом и Сычев с трудом повернул голову.

— Проспал, видать. — Я пожал плечами.

И тут Зембицкий заржал в голос, запрокинув голову.

— Проспал! — Он утер глаза. — Господи, до чего ж с вами весело, Арсений. Как тогда — помните? Очередной акт вашей пьесы, а я опять в первом ряду. Зовите, юноша, всякий раз зовите. Я за такое сам приплачу.

Мы тронулись, в экипаже было тесно. Сычев сидел в углу, откинув голову, и глядел в потолок. Огарев — против него, и все порывался что-то сказать. Ржевский — прямо, сложив руки на свертке с лепажами. Зембицкий — подле раненого, чтобы видеть повязку. Я — на откидном, у дверцы, с саквояжем на коленях.

Зембицкий заговорил первым — деловито, будто читал рецепт.

— Теперь слушайте. Рана сквозная, кость цела, сосуды целы — это вам повезло. Перевязка утром и вечером, корпию менять, руку — на косынку и не шевелить неделю, хоть чешись. Водки не давать. Жар будет к вечеру, это положено; ежели к утру не спадет — посылать за мной. За мной, господа, не за полковым.

— А ежели спросят? — Сычев шевельнулся в углу.

— Спросят непременно. — Доктор поглядел на него без улыбки. — И вы скажете: чистил оружие. Револьвер, разряжал, выстрел произошел случайно. Один, дома, свидетелей нет. Это, поручик, самая частая история.

— Чистил оружие, — повторил Сычев.

— Именно, а вы, господа, — Зембицкий перевел взгляд на секундантов, — на поле вас тоже не было. Про первый барьер смолчат. Так что господин Сычев чистил оружие, а вы пили чай на Захарьевской.

— А вы? — спросил Огарев.

— А меня, подпоручик, там не было. — Зембицкий сложил руки на животе. — Я это уже говорил и повторять не люблю.

Полозья шли ровно, город наплывал — дым, колокола и первые сани навстречу.

— Он же его… — Огарев наконец выговорил. — Насмерть. Я думал — плечо, нога… а он…

— Метко, — сказал Ржевский, не поворачивая головы.

— А что теперь с ним?

— Крепость, — сказал Ржевский. — Полгода, а может, и год. С высочайшим смягчением — меньше. Шахматовы от него отвернутся, а свет — как знать.

— Иван Казимирович, — сказал я не оборачиваясь. — А барона вы бы освидетельствовали? Руку.

— Разумеется, если бы попросили, — улыбнулся Зембицкий. — Штейнберг за такие свидетельства берет четвертной. Я — дороже.

Сычев квартировал в Литейной части, в третьем этаже над аптекой. Мы с Огаревым свели его по лестнице — он шел сам, только на площадках останавливался и дышал, а там и уложили. Ржевский принес воды. Зембицкий поглядел еще раз повязку, велел не трогать и написал на листке порошок.

— Приеду к восьми, — сказал он. — За отдельную плату, уж не взыщите.

Сычев лежал, глядя в потолок. Потом повернул голову ко мне.

— Тропарев. Вопрос ваш… Благодарю.

— Не за что, — сказал я.

Распрощавшись с господами, мы покинули квартиру и уселись в экипаж доктора, где я отсчитал доктору пятьдесят рублей.

— Здесь высадите, Иван Казимирович, дальше я сам.

Зембицкий постучал по стенке к извозчику и кивнул мне. Когда экипаж остановился, я вышел.

Немного пройдясь, взял ваньку с мерином, который еле переставлял ноги.

Город жил, будто ничего не случилось. Оно и правда — ничего.

Добравшись до приюта, я замер возле калитки, а там и дежурный появился, который мне открыл, и я сразу рванул на чердак.

Все были на месте, хлебали чай, сидя у печки.

— Ну как прошло? — спросил я.

— Как надо прошло, — оскалился Рябой.

— Пришли затемно еще, а дворника не видно — спит, — начал довольно Кот. Спица на угол, мы с Рябым в подворотню, Упырь — за поленницу.

— Сани в семь подкатили, — вставил Спица. — Видать, вчера еще нанял. Возница закурил, а тут и тот выходит — в пальто, с тростью — и на крыльце встал.

— Постоял — и пошел, мимо меня, в двух шагах, — сказал Рябой.

— А потом? — Я внимательно вгляделся в лицо Рябого.

— А потом — кистенем. По затылку легонечко, он и лег. — Рябой пожал плечами.

— Тяжелый, — сказал Упырь первое слово.

— Его в парадную и под лестницу. — Кот важно кивнул. — А я к вознице: барин, мол, передумал, вот рупь, поезжай. Тот и поехал, слова не сказав.

— Живой хоть? — поинтересовался я.

— Дышал, — сказал Рябой. — Я слушал. Дышал, храпел даже. К обеду очухается.

Я выдохнул с облегчением.

— Ничего не взяли?

— Нет, хоть и обидно было: у него в кармане часы золотые. — Рябой поглядел на меня с укором.

— Правильно сделали, — кивнул я. — Наверняка подумает, что предупредили так, а уж на кого подумать — он найдет.

— А у тебя как? — жадно спросил Кот. — Сень. Там как?

Я сел к печке и протянул руки к огню.

— Хорошо. Людям помогли, что надо было — сделали.

— Гриша. — Я вынул пятерку из кармана и протянул. Рябой поглядел на бумажку, потом на меня и взял.

— Стрелять умеешь?

Он кивнул. Не спросил зачем.

— На днях будет дело, потом скажу, что и как.

— Скажешь, — согласился он.

— А теперь дуй к своим бабам, — оскалился я.

Рябой только тяжко вздохнул, чем вызвал смешки ребят, и ушел, а потом я покосился на стаю.

— Вы тоже погуляйте, мне с Котом поговорить надо.

Парни с любопытством переглянулись, было видно, что им интересно, но, поднявшись, потянулись в приют.