Глава 24

Лестница отскрипела, и мы с Котом остались вдвоем.

— Ну, рассказывай, как себя вели? — спросил я.

Кот сел напротив на корточки и, открыв печурку, поворошил угли. Потом захлопнул дверцу и заговорил:

— Хорошо, Сень. — Он и не удивился, что спрашивают второй раз. — Ты не думай, я не хвастаю. Пришли затемно да разошлись по местам, как сговорено было, никто лишнего не сказал, даже Спица.

— А Рябой? — покосился я на Кота.

— А Рябой на себя не тянул. — Кот поглядел на меня. — Я ведь ждал, что он командовать станет: он старше, а мы кто, но нет. Стоял в подворотне, присматривался. Ко мне, к Упырю и как Спица на углу держится, молчал да глядел. И только когда тот вышел — сказал: «Кот, чуть левее», — и все. — Кот покачал головой. — Хорошо вышло, Сень. Ладно.

— Как он его?

— Аккуратно. — Кот поднял руку и показал — коротко, кистью, без замаха. — Подошел сзади, тот и не услышал, да и раз по темечку. Тот упал, даже не охнул.

Он помолчал.

— Только глянет он иной раз… — Кот поискал слово и не нашел. — Так глянет, что не по себе. Будто ты уже не человек, а так… — повертел Кот рукой.

— Душегуб, — подсказал я.

— Душегуб, — согласился Кот. — Что уж тут скажешь. — И прибавил, будто оправдывая: — Но слово держит, часы золотые видел — и не взял.

— Славно, — покивал я и, помолчав, сменил тему: — Давай теперь общак сюда. Пора его у тебя с рук снять.

Кот поднял голову — и я увидел, как у него расслабилось лицо.

— Он не здесь.

— Неси.

Кот поднялся и спустился в приют. Вернулся минут через десять, в снегу по колено — стало быть, со двора, — с мешком в руках.

Положил у моих ног и развязал сам.

Ассигнации были сложены в пачки, бумаги отдельно в холстине.

— Все, — сказал Кот. — Как считали, ничего не трогал.

— Верю, — кивнул я, потянувшись к пачке, достал ее, отсчитал сотню и протянул ему.

— На расходы, парней подогреть. Только помаленьку давай, а Яське леденцов купи жестянку целую.

Кот молча принял и убрал деньги за пазуху.

Я прошел в дальний угол, где за грудой хлама стоял мой саквояж, и, подтащив мешок, стал перекладывать добро. Пустой мешок просто отбросил в сторону. Кот постоял немного и, развернувшись и не оглядываясь, направился в приют.

Взяв саквояж, я спустился через черный ход, под лестницей все так же лежала груда хлама. Отодвинул часть в сторону, аккуратно положил саквояж поглубже и завалил обратно.

Отряхнул ладони и вынул луковицу. Открыл: на часах было одиннадцати, ну, время еще оставалось, поднялся на чердак, а там и в приют.

Парней я нашел в конце коридора на подоконнике у окна. Спица забрался с ногами, как и Яська, привалившись к раме с кирпичом на коленях. Васян столя. Между ними на подоконнике лежали карты — засаленные, с оборванными углами, — и по тому, как Яська держал свои, было видно, что он проигрывает.

— Играете, — сказал я, подходя.

Карты поехали с подоконника, и Васян прикрыл их ладонью.

— Сень, мы…

— Играйте, только Ионе на глаза не лезьте и Феофилактовичу. Я вам поручал одно дело. Кто батюшке все сдает.

Спица с Яськой переглянулись.

— Так насли! — Яська аж подскочил. — Мямля это. Он его плямо встлесяет! У молельни, до слузбы и стоит, свески ставит.

— Мямля, значит, — повторил я, припоминая парня: заика, купцов в банях парит.

— Он и раньше набожный был, — сказал Спица. — А как Иона пришел — совсем стал на голову того. Не доносит, а вроде как жалится.

— И давно вы это знаете? — придавил я Спицу взглядом.

— Ну-у-у… — отвел он глаза.

— А что раньше не сказали? — продолжал я давить на него взглядом.

Спица замялся.

— Так мы это… сами хотели. Доглядеть до конца, а то вдруг не она, да и тебе не до того, а мы…

И я отвесил Спице подзатыльник.

— Ай, — дернулся он.

— Сами, — сказал я. — Все сами. Я, может, и не против был бы. Самостоятельные стали.

— Сень…

— Молчи. — Я поглядел на всех троих по очереди. — Теперь так. Мямлю не трогать, ни пальцем, ни словом, ни даже взглядом. Приглядывать только: с кем, когда, о чем — и мне. Ясно?

— Ясно, — сказал Спица.

— Ясно, — сказал Васян, хотя его не спрашивали.

Яська кивнул и на всякий случай прижал кирпич.

— С ним я сам поговорю. Васян, повозку осмотри. Оси, полозья, упряжь — все. Завтра понадобится.

— Сделаю, — сказал Васян и, отложив карты, двинулся на чердак одеваться.

Я развернулся и двинулся к Владимиру Феофилактовичу, увы, его в кабинете не оказалось, пришлось искать. В коридоре столкнулся с Матреной Григорьевной — она несла стопку тетрадей и посторонилась не глядя.

— День добрый, Матрена Григорьевна, а Владимира Феофилактовича, случаем, не видели?

— Здравствуй, Арсений, кажется, он в классе с Константином. Успеваемость разбирают, — улыбнулась она мне.

Кивнув, я двинулся в класс, где преподавал Костя, из-за двери раздавались голоса. Я шмыгнул внутрь, учитель и директов стояли у стола и смотрели в ведомость.

— … а Терентьев, — говорил Костя. — Терентьев дроби не берет. Не оттого, что глуп, а от того, что ленится.

— Надо как-то вразумить мальчика, — покачал головой Владимир Феофилактович.

Директор снял пенсне и потер переносицу. Увидел меня в дверях.

— Арсений! Проходите. Мы тут… второй час с Константином. Вы что-то хотели?

Сделав пару шагов по классу, я сел на первую парту и заговорил:

— Владимир Феофилактович. Я, покуда шел, подумал про Рождество.

Директор поглядел на Костю, и тот закрыл журнал.

— Елку Анна Францевна берет на себя. Свечи, кульки, коньки — все будет, а кто на нее придет?

— Как кто? — Директор моргнул. — Воспитанники. Анна Францевна, отец Иона, учителя.

— И все? — приподнял я бровь.

— А кому еще…

— Всем, кто помогал, — сказал я. — Стоит написать Дорошевичу и Чехову. Отцу Орнатскому и чете Прянишниковых, да и про остальных не стоит забывать: про Марию Федоровну Морозову и Абрама Михайловича Ушакова.

— Письма, — сказал директор медленно, словно пробуя слово на вкус. — Каждому надобно письмо. Я, признаться… — Он положил пенсне на тетради. — О том же думал, только не решился. Рождество все же семейный праздник.

— Вот и славно Владимир Феофилактович, верно думали, а раз и у вас такая мысль была, то писать точно стоит.

— А если… — начал Костя и осекся.

— Если что? — посмотрел я на него.

— Если они придут, а у нас… — Он повел рукой: холодная печь, замазка с трещиной, тетради Терентьева. — Что они увидят?

— Все и увидят, как у нас на самом деле. Подумайте, может, представление, как в театрах, разыграть или кто стихи почитает, — пожал я плечами, поднимаясь.

— А ведь это идея, — загорелся директор, и его взгляд начал блуждать.

Покинув кабинет, мимо меня протопали мелкие с урока, а из подвала потянуло окалиной.

Поднявшись на чердак, я оделся и направился на выход. Ваньку пришлось искать: на углу пусто и у пивной пусто. Поймал только дальше по улице — сонного, замотанного до бровей.

— На Литейный, — приказал я.

Прибыв к Анне Францевне, расплатился с извозчиком и двинулся по ступеням наверх. Но не успел постучать, как мне отворил Степан.

Видел в окно, как всегда.

— С прибытием, Арсений свет Иванович, — пропустил он меня и, закрыв дверь, тут же принял пальто, огладил и повесил. — Мсье Дюбуа уже в малой библиотеке.

— Анна Францевна?

— У себя. К чаю просили, как урок кончится.

Я двинулся на урок, в малой библиотеке. Дюбуа стоял у камина, заложив руки за спину, и, услышав шаги, обернулся.

— А, мсье. — Он кивнул на кресло. — Начнем с глаголов.

И мы начали. Он гонял меня по неправильным глаголам без пощады, и произношение мое ему опять не нравилось.

К концу урока я откинулся в кресле и решил пошутить, а то что-то француз разогнался.

— Мсье Дюбуа, а переведите мне одну фразу, для практики.

— Извольте, — посмотрел он с интересом.

— «Он чистил револьвер, и выстрел произошел случайно».

Дюбуа не сразу ответил, сначала поглядел на меня поверх учебника.

— Il nettoyait son revolver, et le coup est parti tout seul, — произнес он наконец медленно. — И в вашей практике, мсье, я предпочитаю не участвовать, только смотреть. — Он закрыл книгу.

— Мсье Дюбуа. А вы хотели бы стать богатым человеком? — улыбнулся я и посмотрел ему прямо в глаза.

Он замер с учебником в руке и молчал.

— Арсений, — сказал он тихо. — Ваш вопрос меня пугает.

— Отчего же? — продолжал улыбаться я.

— Оттого, что его задали вы. — Он положил учебник, встал и прошелся нервно по кабинету, а потом снова сел напротив и спросил:

— Насколько богатым?

— Благодарю за ответ, мсье Дюбуа, а этот разговор мы продолжим позже, — поднялся я.

Дюбуа посверлил меня взглядом, потом, хмыкнув, улыбнулся и тоже поднялся.

— Всего доброго, Арсений, — кинул он и пошел на выход, и я следом.

В малой гостиной Анна Францевна сидела за пасьянсом.

— Садись. Степан, чаю. — Она положила даму на короля. — Завтра уроков не будет. Ты зван к Загряжским, как помнишь, Ольга Никитична передала: к двум на пироги. Стало быть, ты здесь так же полудню, а Степан свезет, гостинец я приготовила. И не опаздывать. Ольга Никитична женщина сердечная, не надо их обижать. — Она снова поглядела в карты. — Ну-с… — И пошли новости и сплетни.

Час я слушал великосветскую болтовню, кивал, поддакивал и пил чай с земляничным вареньем.

— Ступай, — сказала она наконец. — Вижу, что не тут сидишь, а завтра к полудню, не опаздывай.

— Не опоздаю, матушка. — Вставая, я отвесил легкий поклон и направился на выход.

Степан подал пальто и оправил воротник у самой двери, не поднимая глаз, обронил:

— Барыня довольна-с. Хоть и не показывает.

— Спасибо, Степан, — кивнул я и вышел.

Я постоял на крыльце, подумал и понял, что пора и к Греку наведаться.

Спустившись, махнул проезжающему мимо ваньке и, забираясь в сани, приказал:

— В Тентелевку.

Он обернулся.

— Далеко-с, барин. За заставу.

— Знаю, что за заставу. Гони.