Глава 22

— А то. — Спица аж подпрыгнул. — Сень, мы его…

— Цыц, — донеслось от Рябого, и Спица сел. — Сперва я.

Он выбрался из-за печки на свет, сел на корточки против меня и первым делом тяжко вздохнул.

— Что стряслось? — напрягался я.

— Бабы. — Он поглядел в потолок, ища у него сочувствия. — Пелагея с этой… с гишпанкой своей. С утра до ночи орут, а как охрипнут — шепчутся. Уж лучше б орали. Я курить на лестницу сбегаю, да и там слышу.

Чердак хрюкнул в кулаки.

— Потерпи, Гриша. — Я и сам не сдержал улыбки. — Она и из тебя барыню сделает. Салонную.

— Вот этого и боюсь, — мрачно сказал Рябой. — Ладно. Про твоего.

Он мотнул головой Коту — давай, мол.

— Нашли, Сень, — сказал Кот, и по глазам было видно, что он этим горд. — Не сразу. С Рябым сходили, там шепнули, где поглядеть да послушать, а дальше уж мы со Спицей.

— Долго искали?

— Полдня. — Кот загнул палец. — Меблированные, второй дом за Знаменской, вывеска облезлая — «Комнаты Жмакиной». Он там третий месяц уже, комната во втором этаже, окно во двор.

— Дворнику двугривенный дал, — прибавил он. — Тот и рад рассказать: платит вперед, гостей не водит, приходит поздно, а встает к полудню.

— Обедает через дорогу, — вставил Спица, которому больше не сиделось. — Трактир «Углич». И банк там же мечет, с вечера, половой сказал — садится всегда спиной к стене, лицом к двери.

— Каков собой? — перешел я к следующему вопросу.

— Знаешь, Сень… я его со двора видел, покуда он к саням шел. Сухой такой. Седой, а не старик — идет ровно. Усы вниз. И глаза… вроде сонные, полузакрытые, будто и не глядит никуда, а дворник при нем — веришь, нет — плюнуть побоялся.

Я поглядел на него с уважением.

— Молодец, а ты, Рябой, чего скажешь.

Рябой наклонился ближе, и голос у него сделался ниже.

— Кличут в основном Ротмистр, и все, без имени. Ни с кем не собачится. Приличный, одним словом. — Он помолчал, поднял корявый палец. — Только деньги у него не с карт, Пришлый. Мне двое сказали, порознь, друг про дружку не зная: «Ротмистр выходит за плату».

— Слушайте теперь меня, — сказал я. — Завтра в семь утра он выйдет из своих меблированных к саням. И до назначенного места он добраться не должен.

Стая притихла.

— Как — мне без разницы. Водой с крыльца окатите — пойдет домой сушиться. Кистенем по темечку — проспит до обеда в сугробе. Да хоть ногу сломайте. Хоть что. — Я оглядел их одного за другим. — Одно накрепко: не убивать. Без мокрого — это важно. Уяснили?

— Уяснили, — сказал Кот за всех.

Спица помялся и все-таки спросил:

— Сень… а почто он нам? Какой нам-то интерес? Нам-то он ничего.

Сначала хотел отбрить, но потом решил пояснить.

— Он убивец, Спица. Наемный. Только не с ножа в подворотне, а с пистолета, по правилам, с поклонами. Его нанял один барин трусливый. Сам языком мелет, а как за язык спросили — в кусты, и вместо себя стрелка выставить хочет, чтоб тот за него человека убил. А человек тот — хороший и не один. — Я помолчал. — Помочь им надо. Они после нам добром зачтут. Друзья, Спица, пока не нужны — вроде и без надобности, а как прижмет — их ни за какие деньги не купишь. Рябой подтвердит.

Гришка нахмурился сначала, глядя на меня, а потом оскалившись кивнул и задумчиво произнес:

— Понятно. Кистенем, стало быть.

— Кистенем — коли иначе не выйдет. Думайте как.

— А сего думать. — Яська приподнялся погладил и кирпич под мышкой. — Дайте я. Кирписем по темеску — лаз, и все. Он у меня волсебный.

— Не мешай, — сказал Рябой, не оборачиваясь.

— А сто? — обиделся Яська. — Он влаг? Влаг. Я его и…

— Ты до его темечка не допрыгнешь, — сказал Кот.

Яська насупился, но кирпич из-под мышки не выпустил.

«Волшебный. Ну да. У кого что: у барона — стрелок, у Яськи — кирпич. И еще неизвестно, чей волшебней», — пронеслось в голове.

— Крыльцо с ночи заморозить, — начал Спица. — Выйдет — и брякнется.

— Дурак, — беззлобно сказал Кот. — Дворник посыплет песочком — и все.

— Возницу перекупить, — предложил Шмыга. — Свезет не туда.

— Дворник первого возницу кликнет, угадай какого. Своего поставить, так риск большой, — выдал Кот.

Я не вмешивался, только наблюдал. Рябой дал им поспорить, а потом рубанул — и голос у него стал деловой:

— От крыльца до саней — шагов двадцать, и все через подворотню, там с утра темно и ни души. Я — сзади, тихо. Кот дорогу заступит спереди, ежели тот дернется. Спица на углу — глядит, чтоб городовой из-за поворота не выплыл. Кладем, оттаскиваем в дом под лестницу, вознице рупь и «барин передумал, поезжай». Все.

— Добро, и Упыря возьмите, — сказал я. — Он к ночи придет. Кот, обскажешь ему.

— Обскажу, — кивнул тот.

— Старший — Рябой. Кто без его слова хоть пальцем — со мной будет говорить. Ясно?

Ясно было всем, а Рябой чуть распрямился, и тут в углу тяжко вздохнули.

Бяшка сидел чуть в стороне, слушал все это с горящими глазами — и вздыхал: его на дело не звали.

«Обидно ему. Ну, будет и тебе дело».

— И ты, Бяшка. Тебе завтра свое дело, торговое.

Он тут же подобрался и перестал вздыхать.

— Сапоги купить всем старшим воспитанникам. Хорошие, крепкие, с твердым задником. Новых не надо, бери ношеные, но целые — чтоб подошва гвоздь держала. И по размеру, каждому свой: Варя мерки снимет. Еще найди сапожника хорошего, я ему обскажу, что сделать. Полосу железную к ним клепать будем, а к худому сапогу что ни клепай — отвалится. Коньки делать, как и сговаривались.

— Ношеные… — Бяшка зашевелил губами. — На Апрашке по полтора, по два. Ежели десяток — пятнадцать-двадцать рублей. А полоса?

— Полосу тоже найди железную, посмотри на коньках, какие там, и чтобы можно было вырезать и сделать так же, а потом заострить. Деньги из наших возьми, что с продажи. Анна Францевна возместить обещала, коли не хватит я добавлю.

Бяшка закивал сияя.

Ударил колокол к вечерне, Рябого я проводил через черный ходи и бегом на молитву.

Стоял как и всегда, крестился и клал поклоны, когда закончилось, народ поспешил покинуть молельный зал, я же задержался и двинулся к батюшке.

— Батюшка, я завтра затемно уйду, на утренней молитве меня не будет, как и кое-кого из ребят. Дело у нас.

— Дело. — Холодные глаза глядели ровно. — В шесть утра — дело?

— Купец, — соврал я гладко, само сложилось. — Товар глядеть, покуда другие покупатели не перехватили. С утра пораньше, иначе никак.

Иона молчал. Он это умел — молчать так, что человек сам начинал доскребать до правды. Но я тоже был не первогодок.

— Купец, — повторил он наконец, и не понять было, верит ли. — Ну, купец так купец. Житие читай, не забудь про епитимью.

— Не забуду.

Он кивнул и пошел было, но у двери обернулся.

— Владимира на службе не было, — сказал он.

Я не сразу понял, о ком речь, а то привык Упырь да Упырь.

— На работах Владимир, — сказал я. — Придет.

— Все у вас на работах, — сказал Иона, и по голосу опять не понять было, укор это или так, к слову.

Житие я отчитал в столовой, после народ начал расходиться, а тут и Упырь объявился.

— В семь вышел. Не один, а там в сани и уехал! В сторону заставы, — отчитался он, протягивая мне часы.

— Добро. — Я забрал часы. — Пойдем поедим, а потом тебе Кот все обскажет.

На кухне было уже темно, только в печи дотлевало, и Даша, сидя у стола, глядела на нас недовольно.

— Явились, — прищурилась она. — Полночь на дворе. Щи холодные, хлеб вчерашний, и греть я вам не стану, вот еще, — вздернула она нос.

— И не надо, Даша. Мы и холодного поедим, — улыбнулся я.

— И холодного, — передразнила она меня, поднимаясь и идя к печи, где загремела чугунком, доставая из загнетки. — Что я вам — трактир?

Щи оказались нехолодные.

Доели молча, поблагодарили Дашу, которая бурчала себе под нос, убирая посуду, да двинули на чердак. Там Кот отвел Упыря в сторону и начал тихо рассказывать о завтрашнем мероприятии, а я завалился спать.

Всю ночь проворочался и поднялся, когда за окошком еще чернело. Парни ушли раньше — я сквозь дрему слышал, как скрипнула лестница.

Поднялся я аккуратно, чтобы не разбудить остальных, и глянул на часы — шесть сорок. Оделся не мешкая. Револьвер из-под матраса — в кобуру, а сверху пальто.

Вышел через черный ход и пригляделся, извозчика не было видно ни одного, хоть город уже и просыпался, были редкие прохожие.

Пришлось прогуляться с километр, и наконец я заприметил впереди извозчика. Ванька у ворот сидел сонный, замотанный до бровей, и до Московской заставы мы тащились чуть меньше часа.

Я отпустил ваньку у заставы и дальше потопал пешком. Незачем вознице видеть, куда я и к кому.

Мороз тут был покрепче, чем в городе, обойдя заставу, я огляделся.

«Где ж вы тут стреляетесь, господа? Поле голое, спрятаться негде… а вон, кажись».

Слева, где поле подходило к жидкому пролеску, темнели экипажи. Не один — несколько, сгрудились у голых берез, и возле них шевелились фигуры в шинелях. Туда я и пошел, по целику, проваливаясь по щиколотку.

Меня заметили. Одна из фигур отделилась и двинулась навстречу — я издали узнал эту неспешную, чуть враскачку походку человека, которому холодно и который этим недоволен.

— А, юноша. — Зембицкий поднял воротник и оглядел меня из-под инея на бровях. — Явились. Я, признаться, надеялся, что проспите.

— Не дождетесь, Иван Казимирович.

— Жаль. — Он поудобнее перехватил саквояж. — Ну, коли приехали — держитесь при мне. Ну и местечко они выбрали. — Он повел саквояжем окрест: поле, ветер. Не поляна, а прозекторская под открытым небом. Практично, черт бы их драл, идемте, согреемся ожиданием. — И мы пошли к березам, где ждали остальные.

Их было шестеро, и стояли они двумя кучками.

Ближе — свои.

Огарев в шинели нараспашку, без перчаток, приплясывал на месте и дул в кулаки. Ржевский — застегнут наглухо, под мышкой длинный сверток в рогоже и стоял неподвижно.

Сычев — в трех шагах от обоих, один. Шинель до горла, руки за спиной.

Поодаль, у вторых саней, — Перфильев. Бобровая шуба до пят, шапка бобровая же, лицо красное, как с бани. Двое при нем — в чиновничьих шинелях с бархатными воротниками, оба немолодые. Переминались и старались не глядеть друг на друга.

— Тропарев! — Огарев увидел первым и пошел навстречу, протягивая руку. — Приехали-таки. Доктор — вот. Слава богу, все.

— Не все, — сказал Ржевский, не оборачиваясь, и покосился на часы.

— Где мне встать? — спросил Зембицкий.

— Вон там, у саней, — донеслось от Ржевского. — В стороне, и покуда не позовут — не подходить.

— Разумеется. — Зембицкий поставил саквояж на пенек, открыл, поглядел внутрь, закрыл. Просто так — руки занять. — Юноша при мне.

И тут я почувствовал, как на меня смотрят.

Перфильев узнал с катка и коротко кивнул, без улыбки. Его чиновники оглядели с недоумением: мальчишка на таком деле.

Сычев обернулся, поглядел на меня через плечо и снова отвернулся. Ничего не сказал.

— Холодно, черт, — сказал Огарев в пространство. — Хоть бы скорее.

— Не торопитесь, подпоручик, — не поворачиваясь, произнес Ржевский. — Скорее — оно у нас нынче всякое может быть.

Огарев замолчал. Дул в кулаки, и тут с дороги донесся скрип полозьев.

Бароновы приехали ровно в восемь. Трое саней, и из первых кряхтя выбрался сам барон. Рука на перевязи, черная косынка через плечо, шуба нараспашку — чтоб перевязь все видели. Лицо страдальческое, как у человека, который терпит боль.

Оглядел поляну, задержался взглядом на мне — скривился, но ничего не сказал. Отвернулся.

За ним вылезли двое в штатском, но по осанке военные: один постарше, седоватый, и второй помоложе.

Больше — никого.

«Отлично, видать, все у парней получилось», — выдохнул я довольно.

— Посторонние, господа, — негромко сказал старший, глядя на меня. — Мы так не уславливались.

— Он при докторе, — ровно ответил Ржевский. — Ассистирует.

— Мальчик-с? — приподнял тот бровь.

— Мальчик, — сказал Зембицкий и не потрудился обернуться. — Мне, сударь, для таза студент не надобен.

Бароновы секунданты переглянулись — и спорить не стали. Потому что барон оглядывался на дорогу туда, откуда сам приехал. Секунданты его поглядывали туда же, и я видел, как молодой шепнул старшему, а тот качнул головой.

«Жди, жди, барон. Твой ротмистр нынче под лестницей у Жмакиной лежит и снег носом греет».

— Начнем господа, — сказал Ржевский, глядя на часы.

Барон побледнел.

«Дошло. Дошло, барончик, что твоего друга не будет».

Секунданты сошлись на середине, между экипажами, и заговорил баронов старший — гладко, как по писаному:

— Господа. Барон фон Корф, к прискорбию, получил увечье правой руки, о чем имеется свидетельство доктора Штейнберга. Владеть оружием он покамест не в состоянии. Согласно правилам, барон просит отсрочки до выздоровления, при сохранении всех условий.

— Отсрочка принимается, — медленно произнес Ржевский зло.

— И с господином Перфильевым — то же, — прибавил баронов, поворачиваясь к Перфильеву. — По той же причине.

Перфильев коротко кивнул.

Огарев выдохнул — с паром, шумно, как лошадь.

И я глядел на барона и думал: «За месяц он найдет другого ротмистра или опять что придумает. Нет, барончик, не будет по-твоему».

— Господа, — сказал я. — А у меня вопрос.