Глава 21

Народ тут же подтянулся и уселся рядом.

— Слушайте. Есть один человечек, про которого нужно знать все. Где живет, как выглядит и так далее.

— Барыга? — спросил Кот.

— Дворянин. Отставной штаб-ротмистр из Варшавы, Ртищев. Бретер — троих на дуэлях схоронил, его в трактирах должны знать, такие люди приметные. Часто играет в карты: банк мечет где-то за Знаменской, к Лиговке. Сам то ли в меблированных живет, то ли при трактире комнату держит, то ли в гостинице. Каков собой — тоже не знаю. Стало быть, узнать все разом.

— А нам на что? — Спица прищурился.

— После. — Я поглядел на него. — Кот. Ты Рябого на Мясную возил, дорогу помнишь?

— Помню. Коломна, вдова чиновничья, черная лестница со двора.

— Да, дом двенадцать. Туда с утра, со Спицей. Рябой хоть и с Сенной, но народ он знает, и у кого спросить — разберется. Пусть поможет вам, но побережется, он знает от чего.

Кот кивнул, а следом и Спица тоже.

— Не спрашивать в лоб. Половому полтинник, коридорному двугривенный, и не про Ртищева, а так: кто нынче в банк садится, кто крупно берет, кто из господ частенько заходит. Мол, слышали о таком, везучий как не в себя. И вот еще. Ежели накопаете что дельное — Рябого с собой тащите. Сюда.

Кот поглядел на меня с прищуром, но промолчал.

— Теперь ты. — Я повернулся к Бяшке.

Он подобрался.

— Сукно как?

— Сторговал. — Бяшка даже в темноте приосанился. — Двадцать восемь аршин по рубль тридцать, куском, с фабричного склада. Варя щупала — одобрила. А мне тогда — гривенник с аршина, это два рубля восемьдесят. Из заработанных рассчитался, себе не брал еще.

— Возьми, заработал, — кивнул я, и Бяшка расплылся в довольной улыбке.

— И нитки взял. Кот со Спицей показали где. Пуговиц еще взял. — Он зашевелил губами. — Всего на семьдесят рублей и сорок копеек, закупились. Варя сказала, пока хватит.

— Добро!

Печка стрельнула. Васян у стены заворочался, что-то пробормотал — и все трое разом обернулись.

Спал.

— И последнее. — Я еще понизил голос. — Завтра с утра приедет Анна Францевна. Чтоб к ее приезду вас тут духу не было. Ушли до света.

Кот помолчал, потом все-таки спросил — ему это было нужно:

— Сень. А Грек?

— Дойдет очередь. Скоро, — серьезно посмотрел на него.

Кот кивнул — медленно.

— А теперь спать, — сказал я и лег обратно.

Разошлись по углам.

Вторник начался как положено: с ведра ледяной воды. Парни сразу ушли, а остальные потянулись на кухню.

На кухне девчата готовили, с грохотом ворочая чугуны, а Васян сидел за столом перед миской и ел медленно, будто заново учился.

— Доел? — спросил я.

— Доел, — кивнул он.

— Ешь еще.

— Сень, да я…

— Ешь. — Я сел напротив. — А после молитвы в сарай сходи. Коня проведай. Сивый за ним ходил, покуда тебя не было, чистил, кормил — но все ж не ты. Ты хозяин.

Васян перестал жевать.

— Звездка… — Он поглядел на дверь, потом на Сивого. — Он как?

— Живой, — ответил тот.

Ложка стукнула о миску. Васян уже был на ногах — так, что лавка поехала.

— Доешь сперва! — крикнула Даша от печи.

— Сивый. — Я обернулся. — Приглядывай за ним все же. Мерина чистить — пусть. Дрова, вода, тяжелое — не пускать.

— Пригляжу, — пообещал Сивый и поднялся из-за стола.

— Яська и ты тоже.

— Я плисмотлю! — Яська уже стоял с кирпичом под мышкой, готовый к службе. — Я его никуда не отпусю!

— Куда он теперь оттуда, — усмехнулся Сивый.

«Ну да. Ему нынче не каша нужна и не лавка. Ему нужно, чтоб его кто-то ждал. Мерин — ждал».

— И слушайте все, — сказал я громче, чтоб слышала и кухня, и коридор. — Нынче поутру приедет Анна Францевна. Поглядеть на порядок. Так вот: умыться, причесаться, рубахи заправить. По коридорам не носиться, не орать — предупредить всех. Кто попадется ей на глаза — кланяется и молчит.

Даша выронила ухват.

— Господи, а у меня ж… — Она заметалась между печью и столом. — Полы! Полы не мыты!

— Даша, чисто тут у тебя! — Но она уже гремела ведром. Спорить было бессмысленно.

Тут раздался звон колокола, и все потянулись на молитву. Последним появились Васян с Сивым.

Отстояв заутреню, мы начали расходиться, а я придержал Упыря в коридоре.

— Под вечер, — я вынул луковицу и положил ему в ладонь, — сходишь к «Якорю», надо узнать, во сколько Грек выходит, во сколько сани тронулись. Сделал — и назад.

— А ежели поздно будет?

— Тогда стоишь до десяти, если не выйдет, уходишь.

Упырь щелкнул крышкой, поднес к уху, послушал, как идут, и убрал.

— Понял, — сказал он. Больше ничего.

Я же направился к директору, и он был уже на месте, поглядывал на списки.

Владимир Феофилактович сидел при полном параде: сюртук застегнут, пенсне протерто.

— Арсений, — сказал он. — Как вы думаете, пироги надобны?

— Она не за ними приедет, а порядок смотреть, а с ним у нас все хорошо.

— Слава богу.

Мы стали ждать, поглядывая на часы, за окном по двору прошла Даша с ведром. Потом обратно. Потом снова.

А в половине десятого у ворот заскрипели полозья.

Отворял дежурный — конопатый малец с повязкой — и так и застыл с засовом в руках: возок советницы он видел впервые.

Мы поднялись и поспешили, дабы встретить ее у калитки. Выходить она не спешила, дождалась нас.

Анна Францевна вышла из возка, опираясь на руку Степана, оглядела двор — от ворот до крыльца, как оглядывают лошадь перед покупкой, — и только тогда протянула директору руку.

— Владимир Феофилактович.

— Анна Францевна, какая честь… — Он приложился. — Не ждали… то есть ждали, разумеется, но…

— Ждали, вижу. — Она поглядела на двор и крыльцо. — Полы, надо думать, тоже мыты?

— У нас всегда чисто, следим, — честно сказал я.

Она чуть заметно усмехнулась и пошла к крыльцу.

Из-за дверей классов глядели глаза — по две пары в каждой щели, — и при ее приближении двери залапывались.

Яська мелькнул в дальнем конце коридора, шмыгнул за угол, вынырнул уже впереди у кухни, что-то просипел туда — и пропал.

— Арсений говорил, вы к празднику готовитесь, — сказала Анна Францевна на ходу, не оборачиваясь. — Подарки присматриваете.

— Да-с, — не моргнул директор. — Он мне еще вчера о том докладывал. Списки вот, по возрастам-с.

— Складно у вас, — заметила она.

— Куда прежде, Анна Францевна? — поинтересовался директор.

— К девочке. К той самой.

В комнате было тепло и пахло молоком. Нюрка при виде гостьи присела так низко, что чуть не села, а Маша у нее на руках проснулась и серьезно уставилась на советницу.

Анна Францевна долго глядела на ребенка и тронула пальцем крошечный кулак.

— Кормилице сколько положено?

— Двадцать рублей с харчами, — доложил директор.

— Много. Но раз растет — пусть, дальше кормите. — И, развернувшись, вышла.

В подвал она спустилась сама, отстранив руку Владимира Феофилактовича.

Там было жарко, пахло окалиной и махоркой, и парни у тисков вытянулись, как на смотре.

Старка весь подобрался и доложился по-солдатски:

— Мастер-наставник Осип, ваше превосходительство. Шипка. Обучаю по лудильной и слесарной части.

— Шипка, — повторила она, и голос стал другим. — Много вы натерпелись?

— Много, ваше превосходительство, — честно сказал Старка.

— Гоняете их? — кивнула на пацанов.

— Гоняю.

— Правильно гоняете, — кивнула она, и прошлась по подвалу осматривая, даже на верстак глянула.

Следующем местом была швейная мастерская, откуда стрекотали «Зингеры», Варя выскочила навстречу с мелком за ухом, вся белая.

— Работайте, — сказала Анна Францевна, и Варя, не найдясь, вернулась к столу и стала кроить, не видя, что делает.

Советница прошла вдоль машинок, потрогала сукно на столе, помяла край в пальцах.

— Фабричное?

— С фабричного склада, — пискнула Варя. — По рубль тридцать.

— Хорошая ткань. — Она поглядела на Варю, потом на меня и, пройдясь по мастерской, посмотрела девочек за работой, следом мы пошли наверх.

У дверей девичьего отделения ждали: Анна Петровна — прямая, губы поджаты — и на шаг позади нее Матрена Григорьевна, руки на ридикюле.

— Анна Петровна, — сказала советница, и это было не представление, а узнавание.

— Здравствуйте Анна Францевна, — кивнула он.

— А это, позвольте, — директор поспешил вперед, — Матрена Григорьевна Сорокина, воспитательница. Вдова коллежского асессора.

— Хорошо. — Советница кивнула Матрене.

Анна Петровна отворила дверь, и они пошли. Я сделал шаг следом — и напоролся на взгляд. Анна Петровна поглядела на меня через плечо и медленно, чуть заметно, покачала головой.

Я остался.

«Ну да. Женское отделение. Туда мне хода нет».

Дверь затворилась.

За ней зазвучал ровный голос Анны Петровны — она докладывала, не сбиваясь, будто читала с листа.

Вышли они минут через десять — советница с тем же выражением лица, с каким входила, Анна Петровна тоже, и только Матрена Григорьевна чуть розовее обычного.

— Порядок, — сказала Анна Францевна, ни к кому не обращаясь. — Идемте, Владимир Феофилактович. Теперь о деле.

В кабинете директора уже стоял чай.

Анна Францевна села — не в кресло, а на стул, прямо, — положила ридикюль и сказала:

— Ну-с. Теперь о деле. Я решила, что елка будет на второй день Рождества, после обедни. Где у вас самая большая комната?

— Трапезная, — сказал директор.

— Трапезная. Ель — саженная, не выше. Свечи восковые, зажигать на четверть часа, когда дети войдут, и при двух взрослых с ведрами. — Директор при слове «свечи» побледнел, при слове «ведра» отпустило. — Украшения — яблоки и орехи в фольге, пряники, бумажные цепи. Цепи пусть клеят сами воспитанники. Стеклянных не надо, побьют.

— Записываю, — скрипел директор пером.

— Подарки — кульки по спискам. — Она взяла три листа и пробежала взглядом, как по счету. — Младшим — пряники, орехи, леденцы. Средним — то же да по отрезу ситца на рубаху. Старшим… — Она подняла глаза на меня. — Старшим что, Арсений?

— Коньки, Анна Францевна, — выдал я первое, что в голову стрельнуло.

Директор перестал писать.

— Коньки, — повторила она.

— Своей работы. Полоса железная, колодка березовая. Меньше рубля за пару. А в лавке восемь рублей. — Я помолчал. — На катке был, видел. Приютский, который на льду не хуже гимназиста, он и себя держит иначе. И, опять же, покажем, что и сами можем и про мастерские не просто слова были.

Она долго глядела на меня.

— Дешево, — сказала наконец. — И телу польза. Только шеи чтоб не сворачивали — на канале, под присмотром. Пишите, Владимир Феофилактович: старшим — коньки.

Перо заскрипело.

— И наградные служащим. Кормилице рубль, кухарке три, дворнику… как его?

— Ипатыч.

— Ипатычу два. Пусть знает, что попечительство помнит.

Она поднялась.

— Расходы на мне, я выделю. А украшать елку, Арсений, будете вы с воспитанниками. Раз уж вы у нас такой… рачительный.

— Слушаюсь.

— То-то. — Она натянула перчатку, поднимаясь. — Ну, поехали. Скоро время уроков, так что поедешь со мной.

Мы с директором тут же поднялись.

Я поглядел на часы над директорским столом. Одиннадцатый час.

— Анна Францевна, мне бы тут еще кой-куда забежать. Проведать одного человека — минут на двадцать, не больше, а потом сразу к вам, поспею.

Она остановилась в дверях и поглядела на меня — тем самым взглядом, каким час назад смотрела на «складно у вас».

— Хорошо, — сказала она. — Не опаздывайте.

— Поспею, — кивнул я, и мы двинулись провожать ее до саней.

Как только она уехала, я рванул следом искать извозчика. Нашел на перекрестке и тут же запрыгнул в сани.

— На Апрашку гони, доходный дом Барянова.

Ванька домчал до Апраксина за четверть часа.

А там двое мастеровых стояли на лестнице над входом в подвал, третий снизу орал «правее!», а на доске крупно чернело: ТРАКТИРЪ «ТРИ КАБАНА». Кабанов на вывеске не было — одни буквы.

Митрич стоял посреди мостовой, задрав бороду, и глядел с важностью на доску.

— Сеня! — Он облапил меня, не отрывая глаз от вывески. — Гляди!

— А кабаны где?

— Завтра, — ответил за него Грачик, выныривая с гроссбухом из-под локтя старика. — Картину мастер завтра к полудню привезет, отдельно вешать.

Доску прибили. Митрич обошел вход кругом, прищурился с одной стороны, с другой — остался доволен.

— Ну?

— Хорошо. — Я поглядел на часы. — Митрич, у меня мало времени что готово?

— Все. — Он загнул палец, потом сразу все пять. — Ледник дорубили. Крыльцо переложили. Миски добрали. Столы стоят, самовар — ты знаешь.

— А половые?

Митрич сник.

— Ищу. — Он вздохнул, как про зуб. — С теми, кого хотел, не вышло. А остальные то пьющий, то вороватый, то и то и другое.

— Из приюта можно, — протянул я.

Оба поглядели на меня.

— Грачик. Сходи к Владимиру Феофилактовичу нынче же. Скажи: трактир открывается, хозяин надежный, нужны половые — жалованье, харчи. Из наших парни найдутся, многие нынче не при деле.

Грачик тут же закивал.

— Кабинеты?

— Два. Готовы. Только простые, Сень, чудес не жди: стол, лавки, занавеска. Без излишеств.

— Комнаты?

— Тоже две, только голые — ни кровати, ни стула. Не обставлял.

— Пока и не надо. Тайники?

— Готовы. — Митрич понизил голос. — Четыре: лаз под ларем, как ты видел, да три по стене за панелями. Ты говорил «несколько» — я расстарался. И пятый есть, большой, в кухне под полом, где ледник примыкает.

— Подо что додумался?

— А под то, что бутылями хранят. — Старик покосился хитро. — Не звякает и не пахнет.

— Только вот что, Митрич. Давай еще один: зашел в кабинет, занавеску задернул — и взял, так что бы никто не видел. Сделаешь?

— Плотники не ушли еще. Дня три.

— Три так три, и еще кое-что подготовить надо — скажу отдельно, а потому с открытием не спеши.

— Сеня!

Митрич аж отшатнулся и засопел. Грачик за его спиной уже что-то вычеркивал в гроссбухе.

— Ладно, — выдавил старик наконец. — Твое дело, токмо гляди — первый самовар без тебя не поставлю.

— Не поставишь. Буду.

— И это… — Грачик кашлянул и раскрыл гроссбух на заложенной странице. — Сеня, на закуп надо. Мука, крупа, мясо, капуста. Водка, опять же, казенная. Я посчитал: на первую неделю.

Я вынул деньги и отсчитал.

Митрич принял деньги, а я поглядел на часы и поморщился.

— Грачик, лист дай и карандаш.

Парень выдернул страницу из гроссбуха с таким лицом, будто рвал зуб, и протянул карандаш из-за уха.

Я написал коротко: «Захарьевская, дом Ползикова, второй двор, квартира восемь. Нынче к семи. Господа хотят познакомиться. А. Т.».

Сложил вчетверо и сунул за пазуху.

Наверху Митрич снова задрал бороду к вывеске.

— Бывайте, еще свидимся. — Я поймал ваньку и назвал адрес.

До угла, где стоял дом Зембицкого, ванька довез за пять минут. Цербер с бляхой был на посту.

— Ваше степенство. Опять?

— Опять. — Я подал записку и сверху гривенник. — Ивану Казимировичу, в руки. Как воротится.

— В руки, — повторил дворник, и записка с гривенником исчезли в одно движение. — Будет исполнено.

На Литейный я приехал вовремя.

Степан принял пальто и ничего не сказал.

В малой библиотеке Аполлон Григорьевич стоял у окна с фолиантом под мышкой, застегнутый на все пуговицы, и при виде меня даже не поднял бровей.

— Sero venientibus ossa, — произнес он.

— Опоздавшим — кости, — перевел я.

— Именно-с. Садитесь.

Урок он провел ровно, гонял по герундию так, что у меня заныла голова. Часы в углу отбили — он захлопнул фолиант, спрятал пенсне в футляр.

— Честь имею. — И вышел.

В малой гостиной Степан уже разливал чай.

— Ну, садись. Расскажу, что я нынче видела, а ты слушай и не перебивай.

Я сел.

— Владимир Феофилактович. — Она загнула палец, как Митрич давеча. — Человек честный и мягкий. Врать не умеет вовсе, а нынче старался — и это, дружок, ему на пользу.

— Он…

— Не перебивай. Безногий. — Второй палец. — Вот этот — настоящий. Береги.

— Берегу, — кивнул я, Старка мне был дорог. И его помощь, и отношение, я никогда не забуду.

— Мастерица Варя дельная. Ее замуж выдавать пора, а то засидится при машинках и озлится. Я погляжу за кого. Сорокина. Правильно взяли, из тех вдов, что не плачут, а работают. Девочки при ней будут в руках. А за кормилицей с ребенком пусть следит.

Она отставила чашку.

— И последнее. Порядок у вас наведен. Не все так хорошо, но хорошо. — Она поглядела на меня поверх стола. — Приют, дружок, держится на тебе. Остальные — рядом. Это хорошо, покуда ты в приюте. Вот только ты в нем не навсегда.

— Знаю.

— Знаешь. — Она кивнула. — Вот и думай.

На это я только вздохнул, дальше пошел пустой треп.

К приюту я подъезжал в четвертом часу, и небо уже наливалось синим.

Дежурный отпер сразу.

Я прошел коридором, миновал кладовую, поднялся по скрипучей лестнице — и остановился на верхней ступени.

Кот и Спица у печки. Сивый, Шмыга, Яська с кирпичом и Васян у стены. А в самом темном углу, за печкой, на корточках сидел Рябой.

— Ну, — сказал я. — Рассказывайте, голуби мои сизые. Удалось чего?