Глава 20

Я молчал. Перебивать ее сейчас было себе дороже.

— Уговор был прост, — продолжила она. — Вы учитесь и не позорите меня. Дмитрий Игнатьевич второй час сидит в библиотеке и ждет, а вас все нет. Где были?

— Виноват, Анна Францевна. — Я опустил голову. — К Рождеству готовился. Подарки воспитанникам присматривал, заторговался у купца и про время забыл.

— Подарки, — повторила она.

— Кульки к празднику. Пряники, орехи, леденцы. Рукавички еще.

Она глядела на меня молча и долго.

«Не верит. Ни на грош», — пронеслось в голове.

— Ну, пусть пряники, — произнесла она наконец ровным голосом.

Дожимать не стала.

— Чтобы подобного больше не повторялась, иначе будете наказаны, — глянула она на меня строго. — Я уж думала, вас Владимир Феофилактович совсем распустил. Может, не справляется он?

— Директор ни при чем, — твердо сказал я. — Вина моя, с меня и спрос.

Она чуть заметно кивнула, будто поставила галочку.

— Завтра поутру сама к вам приеду. Погляжу на порядок. И про елку с Владимиром Феофилактовичем сговорюсь, раз вы уже приценились. Списки воспитанников подадите, по возрастам.

«Приехали», — выдохнул я.

— Ступайте. — Она кивнула на дверь. — Учитель ждет.

Я шел по коридору и прикидывал.

«Плачено ему за часы. Стало быть, нынче я самый дорогой лентяй на всем Литейном».

В малой библиотеке было натоплено и тихо.

Дмитрий Игнатьевич сидел у окна с книгой и поглядел на меня поверх очков.

— Явились, — сухо отметил он. — Садитесь. Времени вы нам оставили немного.

Я сел. Книгу он отложил и погнал меня по устному счету — дроби, проценты, путники из двух городов. Я отвечал, он кивал и кидал следующую. Не похвалил ни разу.

— Довольно, — поднялся он через полчаса. — Считаете вы лучше, чем надобно комиссии. Извольте к пятнице подготовить из Малинина десять задач с полным решением.

— Десять? — крякнул я.

— Десять. — Он взял книгу под мышку. — Пропущенный час, юноша, тоже чего-нибудь да стоит.

У дверей он приостановился.

— Анне Францевне передайте: воспитанник в порядке. Воспитание — не вполне.

«Язва. Но справедливая, вот что обидно».

В малой гостиной Степан уже разливал чай, и на столе стояло варенье. Гроза, стало быть, миновала.

Анна Францевна вновь начала рассказывать хронику света, у Оболенских опять неладно, теперь с картами. Чью-то дочь спешно повезли на воды, и весь Литейный понимает зачем. Вера Карловна бросила спиритизм и ударилась в магнетизм — возит теперь по гостиным какого-то венгра, который лечит наложением рук. Довозилась до Шахматовой: генеральша дала себя полечить, ничего не почуяла и выставила обоих — венгра без денег, Веру Карловну без чаю.

Я вставлял «неужели» и «скажите на милость» где положено.

— Ну-с. — Анна Францевна отставила чашку. — Теперь про воскресенье. Кто был на катке и как вы держались?

Я доложил. Про лед во все поле и фонари на мачтах. Про Лизаньку, которая учила и командовала. Про фейерверк.

Про четверых офицеров у бортика докладывать не стал.

— Загряжские, стало быть, — покивала она. — Я тебе говорила: пустоваты, но сердечны. А сердечность нынче редкость, дружок.

— Меня в четверг к ним звали. На пироги.

— Званы — ступайте. — Она отпила. — И с пустыми руками в гости не ходят, — прибавила она. — Гостинец возьмете. Ольге Никитичне — конфект хороших, я подберу.

— Возьму, — кивнул я.

— И поедете в моей карете. Степан свезет и к сроку заберет.

— Анна Францевна, да я бы и сам…

— Вы мой воспитанник. А «сам» — это к пирожнику бегать будете. — Она поставила чашку.

Оставалось только кивнуть. Засиживаться я не стал — испросил дозволения ехать: списки, мол, к завтрему готовить.

— Ступайте, — отпустила она. — И чтоб к моему приезду все у вас там блестело.

В передней Степан подал пальто и оправил на мне воротник.

— Спасибо, Степан.

Он молча кивнул и затворил за мной дверь.

Ванька попался разговорчивый — про овес, про мороз, про то, что немец на углу цены ломит. Я поддакивал и считал свое.

Захарьевская встретила теснотой. Улица офицерская, небогатая: доходные дома в четыре этажа, окна близко, снег между стенами серый — света мало. Дом Ползикова стоял третьим от угла. Дворник провел, не спрашивая имени — был предупрежден. На лестнице пахло керосином.

Дверь открыл сам Огарев — без мундира, в расстегнутой рубахе, и по лицу его я все понял раньше слов.

— А Тропарев, — сказал он. — Заходите, что ж теперь.

Квартира была холостяцкая, тесная: две комнаты, кровать за занавеской, на стене шашка и фотографический портрет какой-то дамы. На столе — остатки ужина, три стакана и две бутылки вина, из которых одна пустая.

Ржевский сидел у окна и в мою сторону не повернулся. Сычев стоял у печки — прямой, как на смотре, — и глядел в огонь.

— Господа, — сказал я. — Доктор согласен. Сто рублей, язык за зубами. Приедет сам, отдельно, будто мимо ехал. Но ежели выйдет с покойником — его там не было.

— Годится, — сказал Ржевский, не оборачиваясь. — Садитесь, Тропарев. С бароновыми мы сговорились.

Огарев разлил по стаканам.

— Послезавтра поутру. Волково поле, съезжаться к восьми — раньше не развиднеется. Барьер — десять шагов, до результата, без пробных. Сперва Андрей Павлович, следом Перфильев, на том же поле.

Я сел.

— Так это ж хорошо. Чего ж вы такие…

— А вот слушайте, какие мы. — Огарев выпил и стукнул стаканом. — Первое. Условия эти предложили ихние. Сами, Тропарев. Мы шли ломить, готовились торговаться за каждый шаг — а нам с порога: извольте, десять, до результата и на обе дуэли согласие, подряд, тем же утром.

— Барон, — сказал Ржевский от окна, которого от вызова трясло. И вдруг — десять шагов и двое противников за утро.

— Может, храбрости набрался? — улыбнулся я.

— За ночь? — Огарев хмыкнул. — Из бутылки разве что… Теперь второе, и вы уж дослушайте. Нынче ввечеру корнет один знакомый был у Доминика, на бильярде. И видел там барона. Так вот у барона правая рука — в повязке. По локоть увязана, на перевязи.

Я поставил стакан.

— На переговорах про руку… — начал я.

— Ни полслова, — отрубил Ржевский.

— И не один он там был, — прибавил Огарев, подавшись вперед.

— С отставным штаб-ротмистром, — сказал Ржевский. — Ртищев — бретер. Служил в уланах под Варшавой, там уложил поручика, отсидел свое в крепости, вышел — и с той поры не служит, а живет картами. Мечет банк — и, заметьте, долгов не имеет. Всегда при деньгах.

— Троих схоронил, — сказал Огарев. — Одного в Варшаве, двоих уже здесь. А скольких попортил — не считано. К барьеру идет скучая и целит долго, секунданты замечание делают — извиняется и целит дальше.

Сычев ничего не сказал, лишь подбросил в печку полено.

— Ну и вот. — Огарев развел руками. — Складывайте, Тропарев. Условия смертельные — предложили сами. Рука в повязке и бретер за столиком. Задумал он что-то, падла, вот вам крест — задумал. А что?

— Отсрочку, — сказал Ржевский. — Рука увязана — стало быть, завтра нам предъявят свидетельство и попросят отложиться до выздоровления. По правилам не откажешь.

— Так тогда на кой десять шагов? — Огарев аж пристукнул. — На кой соглашаться на смертельный барьер, коли собрался хворать? Отложился бы — и все.

— А Ртищев на кой? — прибавил Ржевский. — Стрелять его не выучит за ночь. Секундантом? Секундант к барьеру не выходит…

Они замолчали и поглядели друг на друга. Потом — на меня, не то чтобы ждали ответа. Просто больше глядеть было не на кого.

А я сидел и смотрел на это дело, и приходило понимание, как это могут разыграть.

— Разложить, господа? — спросил я. — Только чур не серчать: я в ваших правилах гость.

— Извольте, — сказал Ржевский.

— Десять шагов не для барона. — Я загнул палец, как Бяшка над счетами. — Барон к барьеру не собирается вовсе, оттого его людям и легко было соглашаться хоть на пять. Рука — это отсрочка, вы верно сказали. А Ртищев… — Я загнул следующий палец и помолчал. — Ртищев — это ссора, которой покуда нет. С бароном отложите — а этот найдет, по какому поводу оскорбиться. Слово, усмешка, косой взгляд — ему любое сгодится, ремесло такое. И станет он в своем праве, с вызовом на руках. И условия-то уже готовые — десять шагов, до результата и все на месте. Здесь и сейчас!

В комнате было слышно, как оплывает свеча.

— Быть не может, — сказал Огарев без всякой уверенности.

— Может, — сказал Сычев от печки.

Ржевский глядел на меня долго, внимательно.

— Складно выходит, — произнес он наконец. — Дурно то, что складно… И ведь предъявить нечего, прям камешек к камешку.

— А из камешков — ловушка, — закончил Огарев и налил всем, не спрашивая. — И не докажешь. Вывернется, падла. По всем правилам вывернется.

— Откуда вы такое знаете, Тропарев? — спросил вдруг Ржевский. — Про ссоры, которых нет.

— Я в приюте рос и на улице, — пожал я плечами. — И не такого навидался.

Огарев хохотнул — коротко, без веселья.

— Доктору завтра записку оставлю, — сказал я. — Сюда вечером придет, вот и познакомитесь.

— Оставьте, — кивнул Ржевский.

— А живет этот Ртищев где?

Вот тут замолчали все трое.

— Точно никто не знает, — медленно произнес Ржевский. — Столуется по трактирам за Знаменской, к Лиговке. Там же, сказывают, банк мечет и стоит в меблированных. А вам это, Тропарев, зачем?

Я пожал плечами.

— В вопросах чести я, господа, мало смыслю. По малолетству и званию мне и не положено, — оскалился я. — А вот в вопросах совести кое-что понимаю. Так что, глядишь, Бог что-нибудь да управит.

Стало тихо.

Огарев открыл рот — и закрыл. Ржевский отвернулся к окну, а Сычев глядел в печку, и по лицу его ходили отсветы.

Никто не переспросил.

«Поняли. Все трое поняли — и все трое решили не понять. Спрашивать им нельзя, иначе придется запрещать. Умные люди».

Я поднялся и взял шапку.

— Благодарю за беседу, господа. Послезавтра к восьми буду.

У самой двери меня догнало:

— Тропарев.

Сычев стоял у печки и обернулся.

— Благодарю, — сказал он, прямо смотря мне в глаза. — За доктора.

Я кивнул и вышел.

Калитку мне отпер Ипатыч.

— Носит тебя, — заворчал он, гремя запором. — Третий раз на неделе. Я вам что, приворотный?

— Не ворчи. Выбью я тебе чего-нибудь к празднику, — усмехнулся я.

— Ну-ну, — не поверил он, но шаркать стал веселее.

Зайдя в приют, я отряхнулся от снега. Ипатьич свернул к себе в коморку, а я тихо прошел коридором к кухне и встал у двери.

Васян сидел в середине стола — вымытый, распаренный после бани, в чистой рубахе. Перед ним стояла миска — судя по стопке пустых, уже третья. Ольга сидела рядом, вплотную, и делала вид, что штопает. За то время, что я стоял у двери, она не сделала ни стежка. Остальная стая расположилась кто где.

— А сто, — Яська аж подпрыгивал, — в тюльме стласно?

— Тесно, — буркнул Васян.

— А колмят сем?

— Хлебом. — Он подумал. — Хлеба много дают, два с половиной фунта. Только окромя хлеба — ничего. Щи пустые, из кислой капусты, и дух от них… — Он повел плечом и не договорил.

— А готовит кто? — деловито спросил Шмыга.

— Свои же, арестанты. И варят, и пекут. — Васян поглядел в миску. — Дашина стряпня после тамошней… — И опять не договорил, только сглотнул.

Даша у печки зарделась и загремела чугунком громче нужного.

— А в калты играют? — не отставал Яська.

— В шашки. — Васян впервые за вечер шевельнул углом рта. — Из хлеба катают. Мужик там один, по векселям сидит, — он меня и выучил. Говорит: ты, парень, лбом не думай, ты наперед гляди…

— А ты?

— А я у него к концу две партии взял.

Стая одобрительно загудела. Васян не улыбнулся. Он поднял глаза, увидел меня у двери и встал.

— Ну? Отъелся? — вышел я вперед.

— Отъелся, Сень. — Он стоял и мял ворот. — Слышь… а меня взаправду… насовсем? А то мне там сказали «собирайсь» — я и посейчас жду, что назад поведут.

— Насовсем, — покивал я.

Он покивал и сел, а взгляд его пополз по стенам.

«Не верит. Телом здесь, а нутро еще там. Ничего, брат. Это выходит из человека неделями, я знаю».

— Меня в тихую перевели, — сказал он вдруг, глядя в стол. — С шестнадцатой. Ни с того ни с сего — собирай вещи, и в восьмую, к чистой публике. Я тогда еще подумал… — Он поднял на меня глаза. — Это ж ты?

— Сиделось-то лучше? — усмехнулся я, присаживаясь за стол.

— И передача дошла. Вся, до крошки. Мне мужики сказали — так не бывает, чтоб вся…

— Значит, бывает.

Васян помолчал. Поиграл желваками.

— Я ведь всех подвел, — глухо начал он. — Через меня и деньги, и беготня, и ты по кабинетам…

— Так, — сказал я. — Это мы с тобой уже говорили. Второй раз не буду!

— Сень…

— Завязали, Васян.

Ольга, не поднимая глаз, положила ладонь ему на рукав. На секунду — и убрала. Васян умолк, как заткнули.

Яська поглядел на них обоих, набрал воздуху — и Спица дал ему подзатыльник раньше, чем тот успел открыть рот.

Ударил колокол к вечерней молитве.

Иона служил ровно, как всегда, только на «благодарим Господа» голос его сделался на полтона гуще, и глядел он при этом поверх голов — туда, где громоздился Васян, — и крестился размашисто.

После службы я читал житие — вечер третий, епитимья шла своим счетом. Слушали смирно. Васян сидел позади всех, на полу, привалившись к стене, и к концу главы, казалось, уснул.

Народ начал расходиться, а я направился к директору надеясь, что он еще будет там.

Владимир Феофилактович оказался на месте при лампе и бумагах.

— Арсений! — Он снял пенсне и протер. — Ну и день. Василий воротился, потом приходил этот… чиновник. Извинялся передо мной четверть часа, свел все к недоразумению и путанице. Я, признаться, ничего не понял, но принял.

— И правильно сделали.

— А к Ольге и Василию я его не пустил, — прибавил директор с неожиданной твердостью. — Он написал ей — пусть письмом.

— И это правильно.

Я сел напротив.

— Владимир Феофилактович, теперь слушайте меня. Завтра поутру будет Анна Францевна.

— Неожиданно, — крякнул он.

— Поглядеть на порядок. И про рождество, наверное, сговорится. Подарки, гостинцы и елка — все попечительским счетом. С нас списки воспитанников по возрастам — сядем сейчас и составим, чтоб к утру лежали. Я сегодня уже сам думал насчет этого и даже ходил присматриваться к подаркам. Но раз уж госпожа попечитель желает.

Директор смотрел на меня секунд пять. Потом надел пенсне, придвинул чистый лист и обмакнул перо.

— Елка, — выговорил он, и голос у него дрогнул. — У нас будет елка… Арсений, да у нас ее отродясь…

— Вот и заведем. Пишите: младшие, от шести до девяти…

Списки составили за час. Закончив, он отправился домой к жене, а я на чердак.

Спал там только Васян, а народ, сгрудившись возле печки, пришептывался поглядывая на него.

— Отойдет. — Я стянул сапоги. — Не донимайте его пока расспросами, само выйдет.

— И вот еще, — сказал я в темноту. — Кот, Спица. На завтра будет вам дело. И Бяшка… Тебе тоже.

— А? — пискнуло с дальнего конца.

— Сюда идите!