Глава 19

Кот у саней грыз пряник. Где добыл — я и спрашивать не стал.

Рука ныла тихо, я забрался в сани.

— Куда теперь?

К Марку Давидовичу, куда же еще. К следователю меня не пустят. Я в этом деле никто: не сторона и не родня. Прямо в замок? Еще глупее. Смотритель выпускает не по слову и не по радости. По бумаге.

— На Моховую, любезный, — и Кот прыгнул следом. — Двадцать три.

Прибыв я рассчитался с возницей и мы с Котом двинулись в контору.

Секретарь в конторе меня узнал и пропустил. Коту я кивнул на стул для ожидания.

Кабинет Марка Давидовича встретил тем, чем встречал всегда тишиной. Сам он сидел за столом и что-то писал. Увидел меня — отложил перо и просиял, как торговец при виде постоянного покупателя.

— А-а, Арсений Иванович. Присаживайтесь.

— Что-то известно? — сел я напротив.

— Ровно ничего-с. — Он развел пухлыми руками. — Думаю наш Порфирий Кузьмич в эту минуту либо предъявляет вещь, либо уже предъявил.

— И что дальше? — подобрался я.

— А дальше, голубчик, — Марк Давидович откинулся, сложил руки на животе и сделался благодушен, — дальше начинается то, чего никто из посторонних не понимает, отчего все и нервничают. Извольте, разложу по полкам, это полезно знать.

Он загнул палец.

— Первое. Следователь осматривает вещь при свидетелях и составляет о том протокол. Совпали приметы — прекрасно, не совпали — беда. Но они совпадут, за это я спокоен.

Второй палец.

— Второе. Раз похищенного не было, то и грабежа не было. Вот только дело он вам нынче не закроет, и не ждите: прекращает не следователь, а окружной суд по заключению прокурора, и тянуться это будет месяц, а то и три.

— Так Василий что же? — нахмурился я.

— А Василий ваш тут ни при чем. — Стряпчий поднял ладонь. — Дело и человек — вещи разные, вот чего никто не разумеет. Держат его не по делу, а по обвинению, и меру следователь избирает сам и сам же отменяет своей властью. Отпало основание — обязан отменить немедля, потому что без основания держать под стражей ему никто права не давал. Стало быть, нынче же выносит постановление и меняет стражу на подписку.

— И всё?

— И всё, — согласился он. — На бумаге.

Третий палец.

— А третье, Арсений Иванович, самое подлое, и вот тут все и спотыкаются. Бумага — она спешная. Ее в замок доставят хоть нынче, тут закон строг: держать человека сверх нужды никому не дозволено, и всякий смотритель это знает.

Он поглядел на меня поверх стола.

— Только смотритель по бумаге не отворяет. Он по ней кладет резолюцию. По резолюции канцелярия выписывает арестанта из книги. По выписке цейхгауз выдает вещи и опосля берут подписку — и уж тогда калитка.

— А ежели канцелярия закрыта?

— Вот. — Марк Давидович улыбнулся почти нежно. — Вы схватываете быстрее, чем мне бы хотелось. Это может и на неделю затянуться.

Он сложил пальцы обратно в кулак и опустил на сукно.

— И тогда, голубчик, выходит то, чего в законе нет и быть не может. Постановление есть. Незаконного содержания нет, а человек сидит. Не оттого, что кто-то зол, и не оттого, что кто-то нарушил. Оттого, что кто-то ушел домой.

— Ускорить нельзя? — спросил я. — Деньгами.

Марк Давидович перестал быть благодушным мгновенно.

— В окружном — нельзя, — сказал он коротко. — И слушайте, отчего. Мы с вами нынче дело хороним. Тихо, аккуратно, чтобы никто на него больше не поглядел. А ежели в тот же день, как оно закрылось, кто-то в канцелярии засуетится и станет торопить, — это уже не тишина. Это, голубчик, шум и шум в самом дурном месте. Зато есть путь короче, и вполне законный. — Он снова расплылся в улыбке. — Такую бумагу выдают на руки. Не почтой, не с рассыльным — на руки, всякому, кто вправе о ней просить, а просить вправе поверенный. Мой человек уже у следователя под дверью и оттуда поедет прямо в замок. Не завтра с казенной очередью, а нынче, покуда канцелярия пишет.

Я довольно покивал.

— Кстати вы его знаете. — Марк Давидович отложил перо. — Ершов, Тимофей Лукич. Он с вами по фабрикам ходил.

Я вспомнил сразу.

Сухопарый, молодой, в аккуратно застёгнутом сюртуке, и папка эта пухлая, кожаная, которую он прижимал к боку.

— Помню, — сказал я. — Он славно себя показал.

— Он с той поры распрямился, знаете ли. Прежде я его к приставу посылать боялся, а нынче он сам просится, — согласился стряпчий с удовольствием. — Ему велено: бумагу на руки, и оттуда сюда, сообщить как все прошло, а потом уже в замок. Так, что подождем, — развел руками Марк Давидович

Ждали мы долго, часа два. Марк Давидович успел выпить четыре стакана чаю, трижды сказать, что волноваться совершенно не о чем, и раз шесть поглядеть на часы. Потом в приемной хлопнула дверь, и спустя пару секунд вошел Ершов — красный с мороза, — а следом, помявшись на пороге, Свищев.

— Готово-с. — Ершов положил на стол сложенный лист. — Осмотр состоялся при двух свидетелях. Вещь описанию соответствует. Постановление вынесено с печатью.

Марк Давидович схватил бумагу и впился в нее глазами.

— Всё, Арсений Иванович. Стало быть, выпускают.

Я взял бумагу и прочел сам. Дважды.

«Вот и всё».

— Господин Тропарев.

Свищев стоял у порога, не входя, и держал перед собой руку — на ладони лежали часы.

— Извольте. Как уговорено-с.

Я взял. Крышка была теплая от кармана.

— Следователь смотрел долго, — сказал Свищев, глядя куда-то в угол. — Дважды переспрашивал, где нашлись. Я ведь… — Он пожевал губами и вдруг выговорил: — Я к господину директору нынче зайду. С извинением и к девице тоже. Я это помню-с.

— Помните, — согласился я. — И хорошо.

Он постоял еще секунду, будто ждал чего-то — то ли слова, то ли пинка, — не дождался, поклонился и ушел.

Марк Давидович тем временем вздохнул и потянулся за счетами.

— Ну-с. — Костяшки щелкнули четыре раза. — Тимофей Лукич — три рубля за выезд и хлопоты. Мне — по прежнему уговору. Итого извольте.

Я отсчитал и положил.

Он деньги взял и поглядел на меня хитро.

— Арсений Иванович. А по той, по прежней нашей материи — вы решились наконец? Артель-то ваша охранная.

— Еще в раздумьях, — развел я руками.

— В раздумьях, — покивал он с удовольствием. — Второй месяц-с. Знаете, голубчик, я в жизни трех человек встречал, которые эдак раздумывают. Так у всех троих потом было имя, дом и выезд. — Он спрятал деньги. — Думайте, думайте. Только не передумайте.

Я поднялся и взял трость, в приемной Кот уже стоял у двери — в шапке, готовый.

— Тимофей Лукич, — сказал я, — идемте. Вы с бумагой, мы с вами.

Ершов прижал папку к боку и двинулся следом.

— На Крюков канал, любезный, — сказал я вознице. — К замку. И не жалей ты его, я приплачу.

Литовский замок вырос впереди все той же желтой громадой с круглыми башнями по углам.

Окна, маленькие и забранные решетками, а вдоль стены все так же тянулась цепочка людей.

Стояли с узлами, с корзинами, обмотанные платками, и молчали.

Кот поглядел на башни и ничего не сказал.

— Первый раз? — спросил я.

— Ага. — Он потянул шапку ниже. — Сивый говорил, а я думал острог и острог. А он… большое.

Ершов, напротив, взбодрился. У ворот он одернул сюртук, перехватил папку под мышку поудобнее.

— Извольте здесь обождать, — сказал он мне. — С бумагой я один, так вернее. Публика в казенных местах не любит, когда просителей много.

— Идите, — согласился я.

И, дав ему пройти вперед шагов на десять, пошел следом.

За конторкой сидел тот же надзиратель. Он и позы не переменил с прошлого раза — будто так и сидел все эти дни. Меня он не узнал или не подал виду. Перед ним стояла баба в двух платках и держала корзину.

Он распустил бечеву, запустил руку, поворошил. Вынул кусок сала и половину калачей, отложил вбок — не таясь и без всякого выражения, как исполняют привычную работу. Потом сам перевязал узел, аккуратно и крепко, и придвинул к себе.

— Следующий.

Баба поглядела на отложенное, потом на него и ничего не сказала — повернулась и пошла к дверям.

Ершов тут же подошел к конторке и щелкнул замочком папки.

— От поверенного, по делу воспитанника Ермолаева Василия. — Он выложил лист. — Отношение судебного следователя. Содержание под стражей прекращается.

Надзиратель взял бумагу двумя пальцами. Прочел — медленно, ведя по строкам. Поглядел на печать с изнанки, на просвет. Потом раскрыл книгу, обмакнул перо и стал вписывать.

— Принято, — сказал он наконец и придвинул книгу. — Распишитесь, что подали.

Ершов расписался, и рука у него шла красиво, с росчерком.

— Когда выпустят? — спросил я от дверей.

Надзиратель поднял на меня глаза — тусклые и очень усталые. Те же самые.

— Завтра.

— Отчего завтра? — подался я вперед. — Бумага же вот.

— Бумага вот, — согласился он без всякого выражения. — А порядок такой: бумагу читает смотритель и кладет резолюцию. По резолюции канцелярия выписывает арестанта из книги. По выписке цейхгауз выдает вещи. Опосля берут подписку и отворяют калитку. — Он обмакнул перо. — Смотрителя нету.

— А ежели…

— Завтра, — повторил он и вернулся к книге.

Мы вышли на мороз, и Кот прорвало сразу за дверью.

— Сень, он же половину себе выгреб! У бабы! При всех!

— Выгреб, — согласился я. — И завтра выгребет и послезавтра.

— Так это ж…

— Это, брат, порядок. — Я поглядел на очередь. — Он тут сидит на восемнадцати рублях, не первый год. Ты его переделаешь?

Кот засопел и умолк.

Ершов был расстроен и оттого суетлив.

— Я, Арсений Иванович, сделал все, что дозволено-с, — заговорил он, поспевая за мной. — Бумага подана, в книгу занесена, расписка получена. Более ничего не могу. Мы теперь в их порядке, а порядок…

— Знаю. Вы сделали хорошо, Тимофей Лукич. Правда хорошо. Спасибо за работу, думаю еще свидимся, — мы пожали друг другу руки и он откланялся.

Я поглядел на башни.

— Кот жди здесь, — и я вновь двинулся к надзирателю.

Приемный надзиратель на мое возвращение не удивился, я положил на конторку рубль.

— Иван Спиридоныч на месте?

Рубль исчез под ладонью.

— До восьми, — сказал надзиратель, не поднимая головы. — Прямо и налево.

Старший надзиратель стоял у того же зарешеченного окна и писал в постовой ведомости. Он дописал строку и только тогда обернулся.

— Здравствуйте, Иван Спиридоныч, — уверенно поздоровался я.

— Ну? — Покосился он на меня.

— Постановление следователя. По Ермолаеву Василию. — Я стоял, где стоял, и рук из карманов не вынимал. — Грабежа не было, вещь нашлась. Содержание под стражей прекращено, велено взять подписку и отпустить. Бумага подана надзирателю и в книгу занесена, при мне заносили.

Иван Спиридоныч поглядел на меня долго.

— Вытащил, стало быть.

— Вытащил.

— За десять дней. — Он покачал головой. — Тут иные по полугоду сидят, покуда следователь до дела доберётся.

Он помолчал.

— В приёме что сказали?

— Завтра, — развел я руками.

— Правильно сказали, — кивнул он и снова взялся за перо. — Смотритель бумаги разбирает поутру, все разом. Нынешние разобраны. Стало быть, завтра он твою и увидит.

— А одну — вне череда? — поинтересовался я.

Он дописал строку, промокнул её и только тогда обернулся ко мне весь.

— Стало быть, вот ты о чём, — улыбнулся он.

— О том, — не стал я вилять.

— Ты, гляжу, думаешь, что вся разница — когда он на неё поглядит. А их четыре, разницы-то. Смотрителю бумагу занести поперёк порядка — раз. Канцелярист нынче пишет по счёту, ему твоего Василия вставлять в середину, а после книгу сводить заново, — два. Вещи под печатью, опись на нынешний день закрыта, кладовщика отпирать и описывать сызнова — три. И дежурный по корпусу пойдёт за ним не когда я скажу, а когда смена дозволит, — четыре.

— Понимаю, — кивнул я.

— Ни хрена ты не понимаешь. — Сказал он это без злости, буднично. — Ты понимаешь, что четверо служивых нынче сделают не по порядку.

— Сколько? — спросил я. — И сколько из этого вам?

Иван Спиридоныч усмехнулся уголками губ — точь-в-точь как в прошлый раз.

— Прямой ты, — сказал он. — Ладно.

Он загнул палец.

— Канцеляристу пять. Он вставит вне череда и книгу сведёт. Кладовщику три, за опись да за печать. Дежурному рубль, чтоб привёл сразу, а не после обхода.

— А вам?

— А мне десять, — произнес он твердо и глаз не отвёл. — И не за то, что я тут стою. За то, что я к смотрителю войду сам и попрошу его глядеть бумагу поперёк заведённого. Ему мне отказать неловко, а мне просить противно. Вот за противно и десять.

Я полез в карман и отсчитал девятнадцать рублей и положил на подоконник.

Иван Спиридоныч не притронулся, покосился на меня и вздохнул.

— Пойду сейчас. Часа полтора на всё, ранее не жди. Не сладится — деньги верну, окромя канцеляристовых: тот всё одно бумагу тронет.

И только тогда взял.

— Где ждать?

— У калитки с той стороны, в Тюремном переулке. — Он уже брался за ведомость. — Через главные не выпускают, и у самой двери не топчись, отойди шагов на десять. Караульный этого не любит.

— Как он там? — не удержался я.

— В восьмой. Тихо. Ест, спит. С вексельным одним в шашки играет, а шашки они из хлеба катают. — Он поднял глаза. — Ты его вовремя вынимаешь. Ещё столько же — и вынимал бы уже другого.

Я вышел на мороз, и дышать полной грудью вышло не сразу.

Кот сидел на корточках и глядел на ворота.

— Ну? — Он подскочил.

— Нынче, — сказал я. — В течение часа.

— Нынче? — удивился он.

— Нынче, — усмехнулся я.

Мы с Котом обошли замок кругом и встали в Тюремном переулке, шагах в двадцати от калитки.

Переулок был глухой. С одной стороны — стена в три этажа, глухая, без единого окна внизу. С другой — забор и чьи-то дровяные сараи. Снег под ногами скрипел на весь переулок, и мы перестали переминаться, чтоб не скрипеть.

Кот молчал минут пять.

— Сень.

— Ну?

— А ежели не выпустят? — Он глядел на калитку. — Ежели этот твой… ну, обманет?

— Не обманет, — качнул я головой.

— А почем ты знаешь? — покосился он на меня.

— По тому, что он деньги взял только после того, как сказал «сделаю». — Я подышал в кулак. — Ему это без надобности.

Кот подумал и кивнул.

Из-за стены донеслось — глухо, будто через подушку — как ударил колокол. Потом лязгнуло железо, далеко, во дворе и стихло.

Я вынул часы и глянул без пятнадцати двенадцать.

— Что там с Греком было вчера? Рассказывай.

Кот оживился разом — видать, самому не терпелось выложить.

— Легли, в мусор. — Он показал рукой, будто я мог отсюда увидеть. — Оттуда и ворота видать, и дорогу до самого поворота.

— Долго лежали? — уточнил я.

— Долго, — Кот улыбнулся и глаза сузил, став похож на кота. — Спица уж подвывать начал, что примерзнет к земле насовсем. А там и сани подъехали. — Кот понизил голос, хотя в переулке не было ни души. — Только он к воротам-то и не подъехал.

Я повернул голову.

— Как не подъехал?

— А так. Встали на повороте, шагов за триста. Он слез, вознице чего-то сказал — и тот дальше покатил, а Грек со своими пешком. Один впереди шел, а другой сзади, поотстав.

Я молчал.

Кот истолковал молчание по-своему и заторопился:

— Мы не совались, Сень. Лежали тихо.

Я покивал и Кот продолжил.

— Вошел в семь, — доложил он и протянул часы мне. — Ежели она не врет.

— Врет. Да не сильно. — Я забрал луковицу и сунул в карман. — Молодец, Кот и Спице скажи.

Он засопел, довольный, и полез отогревать уши.

Прошло полчаса. Стало по-настоящему холодно. Я поймал себя на том, что считаю шаги вдоль стены — туда и обратно, по десять, — и заставил себя встать, а потом в калитке лязгнул засов.

Мы оба развернулись.

Дверца — низкая, в человеческий рост, окованная полосой — приоткрылась на ладонь. Секунду ничего не происходило, а потом раскрылась — и Васян вылетел на снег, споткнувшись о порожек.

Дверца хлопнула и засов лязгнул.

Васян отряхнул руки и поднялся, прикрыл глаза и дышал. Я видел, как он вдохнул — глубоко, всей грудью.

Кот сорвался первым.

— Васян!

Он медленно открыл глаза и повернул голову — и стал смотреть, словно не узнал.

Потом лицо у него расплылось в улыбке, и он сделал шаг.

— Ты… — Голос сел, и он откашлялся. — Ты чего… тут?

— Ждем, — сказал Кот. — Ждем тебя, дурья башка!

— Так меня ж… Мне ж сказали — собирайсь. Я думал, в другую камеру. Я думал, опять…

Он умолк, и тут только увидел меня.

Он стоял и глядел, и я видел, как у него ходит горло. Здоровый рыжий парень с пудовыми кулаками.

— Сеня, — выдохнул он.

— Здорово, — сказал я. — Долго ты.

Больше я ничего сказать не успел, потому что он шагнул и обнял меня — коротко, неловко, будто боялся сломать.

Я похлопал его по спине.

— Ладно пойдем сани найдем, домой поедешь. Заждались тебя там.

— Сеня, я…

И я снова похлопал его по спине.

— Ладно. Пойдём ваньку искать. Заждались тебя.

— Сеня, я…

— Потом, — сказал я. — Стоя тут ты у меня простудишься и помрёшь. Вот радость будет: вынимал, вынимал, а он у ворот и лёг.

Ванька в Тюремном переулке — зверь редкий.

— Я на угол сбегаю, — сказал Кот и сбегал.

Вернулся ни с чем.

Пошли пешком, вдоль стены, к Крюкову. Васян ступал тяжело и всё сбивался с ноги — отвык ходить дальше, чем от нар до параши.

На набережной повезло. Из-под моста выполз одинокий ванька, старый, в задубелом армяке, и глядел на нас так, будто прикидывал, не дороже ли выйдет отказаться.

— К приюту Шаховского, — сказал я.

— Двугривенный.

— Полтина. Только гони.

Возница поглядел на Васяна. Потом на его узел. Потом на замок за нашими спинами и ничего не сказал.

Кот содрал с саней волчью полость и накинул на Васяна. Они уселись и сани покатили.

Я обернулся один раз и больше не оборачивался. Пройдя вперед еще метров триста я смог поймать уже себе извозчика и двинул на Литейный.

Степан принял пальто с таким лицом, будто извинялся.

— Дмитрий Игнатьевич у нас, — сообщил он вполголоса. — Дожидаются-с и Анна Францевна не в духе.

По тому, как он это сказал, я понял: дело дрянь.

В малой гостиной пахло самоваром, но стол стоял нетронутый. Ни варенья, ни второго прибора.

Анна Францевна сидела прямо, и рукоделье лежало у неё на коленях нетронутое.

— Явился? — Она подняла на меня глаза.

— Анна Францевна, виноват. Задержали по делу при…

— Арсений. — Она положила пяльцы на столик, ровно и беззвучно. — У нас с вами был уговор и вы его нарушили.