Глава 18

— Есть доктор.

Три головы повернулись разом.

Огарев — с надеждой. Ржевский — с недоверием. Сычев не сразу понял, кто говорит.

— Вы? — переспросил Ржевский.

— Я, — кивнул им.

Оркестр вдалеке дотягивал вальс. Мимо по льду с гиканьем пронеслась стайка гимназистов, и Ржевский переждал, глядя мне в лицо.

— Практикует в городе. Пулю достанет, кровь остановит, зашьет. Все при нем, —сказал я

— А язык? — быстро спросил Огарев.

— За зубами, к тому же он не щепетильный.

— Приютский юноша и доктор, — прищурился Ржевский. — Как это вяжется, позвольте узнать?

— Просто вяжется, — Я пожал плечами. — Зембицкий, Иван Казимирович. Спросите про него у кого угодно: руку имеет твердую, а нрав скверный.

— Скверный — это хорошо, — пробормотал Огарев. — Такие много не болтают.

Я оперся о бортик.

— Только он дорог, господа.

— Сколько? — не поворачиваясь, спросил Сычев.

— Рубле пятьдесят, а то и все сто, — прикинул я, сколько Зембицкий за такое может запросить.

Огарев засопел, а Ржевского дернулась бровь.

Сычев дрогнул и отвел взгляд.

— Однако, — выговорил наконец Огарев. — Сто.

— За такое дело и врачу достанется, если бы было все просто, вы полкового бы позвали, — сказал я. — Он за молчание берет и за то, что рискует.

— Займем, — ровно сказал Ржевский. — У Веденяпина возьмем. Даст.

— Веденяпин даст под запись. — Сычев говорил тихо, не отрывая глаз ото льда. — А запись эту к четвергу весь полк прочтет.

Огарев поскреб подбородок и тяжко вздохнул.

Я дал тишине постоять.

— Господа. А ведь второй-то господин с той же бедой сидит.

— Перфильев? — не понял Огарев.

— Он самый. Ему тоже доктор надобен, и к тому же дню, а доктор один и поле одно.

Ржевский медленно повернул голову.

— Пополам, — сказал он.

— Пополам, — согласился я. — По полсотни с брата. Он мужчина с капиталом, свою половину и не заметит.

Огарев хлопнул рукавицей о бортик — и осекся, поглядев на Сычева.

Тот наконец произнес:

— Мне и полсотни взять негде, — сказал ровно, глядя перед собой.

Огарев открыл рот и закрыл.

— Половину вашу я закрою, — решил я.

Сычев повернулся ко мне и глядел долго.

— Милостыни не приму, — вздернул он подбородок.

— Я и не предлагаю, — оскалился я. — У меня к барону свой счет. Я его вызвать не могу: пятнадцати лет, да и мордой не вышел, как говорят. Мне и к барьеру встать не с чем.

Замолчали все трое.

— Так что это не милостыня. — Я поднял глаза. — Это я плачу за то, чего сам не в силах сделать. Вы выйдете за свое, а заодно и за мое. Вот и вся арифметика.

Ржевский издал горлом короткий звук — не то хмыкнул, не то согласился.

— А ведь по чести, — сказал он. — За такое платить не зазорно.

Сычев подумал еще. Потом стянул перчатку и подал мне руку.

— Благодарю. Не забуду.

Рука была холодная и сухая, а пожатие — короткое.

«Не забудет».

Огарев ожил первым.

— Ну-с, стало быть, решено. — Он потер ладони и оглянулся на павильон, где за стеклами желтел свет. — Только нынче уж поздно, господа. К Перфильеву в такое время уже не сунешься, да и к барону идти не время.

— Завтра, — сказал Ржевский. — С утра — к секундантам барона. Место, время, оружие, число обменов. Оттуда — к Перфильеву, насчет расходов.

— А вы, Тропарев, вот что. — Огарев подступил ближе. — Как сговорите своего эскулапа — надо будет свести его с нами. Не на поле же с ним знакомиться. Завтра ввечеру милости прошу ко мне, с ним вместе. Я на Захарьевской стою, дом Ползикова, квартира восемь, во втором дворе. Дворнику скажете «к подпоручику Огареву», он проводит.

— Буду, — кивнул я.

Сычев коротко наклонил голову — и на том разговор кончился. Он первым отошел, а следом и остальные.

Оркестр завел кадриль.

«Дорого я за это место у барьера плачу».

— Арсе-ений! — Лизанька затормозила рядом, брызнув ледяной крошкой. — Вы опять стоите! Давайте последний круг!

Самых последних кругов вышло четыре.

На четвертом над елью грохнуло, зашипело, и в черное небо полезли зеленые и красные звезды. Каток задрал головы разом.

Лизанька вцепилась в мой рукав и завизжала вместе со всеми.

Потом фейерверк кончился, дуговые фонари на мачтах мигнули и стали гаснуть — по одному, от дальнего края, — и лед из зеркала сделался просто льдом. Публика потянулась к павильону.

Дядька с сизым носом отвинтил с моих сапог железки, подергал, оглядел на свет и остался доволен.

— Ништо. Не покалечились, — вернул он мне полтину. — Приходите ишшо.

Загряжские прощались долго и всем семейством.

— Голубчик, вы к нам непременно. — Ольга Никитична держала мою руку обеими ладонями. — В четверг у нас пироги. Просто так, безо всякого. Митя, скажи ему.

— Приходите, — сказал Дмитрий Саввич.

Больше он ничего не сказал, но руку пожал.

— И коньки свои заведите! — крикнула из саней Лизанька. — С прокатными позор один!

Я поймал ваньку и поехал в приют.

Город лежал воскресный и пустой. Садовая шла темная, лавки стояли уже запертые, и только у трактиров желтели окна да топтались извозчики. Полозья шипели, мерин трусил без охоты, а я сидел, вытянув ноги, и они гудели.

«Отвык. Мышца-то на коньках работает другая, а тело этого не помнит. Завтра встану — не разогнусь».

Приют встретил темными окнами и Ипатычем.

— Носит тебя, — проворчал он, гремя запором. — Второй раз за неделю по ночам отпираю.

— Спасибо, Ипатыч.

— «Спасибо»… — Он затворил калитку и пошел к себе, шаркая ногами. — Спасибом сени не топят.

Пройдя вперед, я свернул на кухню, а там Даша сидела у стола, подперев щеку, и штопала при этом свете чью-то рубаху.

— Явился. — Она поднялась, не дожидаясь просьб. — Я в загнетке держала.

Щи были горячие, и она села напротив — глядеть, как я ем, при этом взгляд то и дело отводила.

— Благодарю, хозяюшка. — Даша залилась краской пуще прежнего и отвела взгляд.

Вечерня уже отошла, но Иона меня дождался — стоял в коридоре у молельни, будто по делу, и по чистой случайности как раз тогда, когда я шел мимо.

— Служба без тебя прошла, — сказал он.

— Виноват, батюшка. С людьми был, по делу, — тяжко вздохнул я и руками развел.

— Ну-ну. — Он поглядел на меня со скепсисом. — А малышня в трапезной сидит. Житие я заложил. — И протянул мне его.

Оправдываться я не стал и пошел читать.

В трапезной было тепло. Мелюзга сидела кружком на полу и скамьях — десятка полтора голов. Яська пристроился ближе всех, с кирпичом на коленях.

Читал я про угодника, которого обидели, а он не ответил, и еще раз обидели, а он опять не ответил.

— А сто, он и в тлетий лаз стелпел? — не выдержал Яська.

— Стерпел, — кивнул я.

— Дурак, — убежденно сказал кто-то из мелких сзади.

— Тише вы, — шикнул Яська. — Это святой. Им так поло́зено.

Я дочитал главу, захлопнул книгу, и мелюзга нехотя поползла в дортуар.

В дверях, как и вчера, стоял Иона. Кивнул и ушел довольный, а мы направились на чердак.

Печка гудела, на веревке сохли портянки, и вся моя гвардия сидела кружком у огня, ждала. Не спали — хотя за полночь.

— Ну⁈ — Шмыга подскочил первым. — Рассказывай!

Я снял сапоги, вытянул ноги к печке и застонал от удовольствия.

— Сад. Здоровенный. Лед во все поле — глазом не окинуть, ровный, как стекло.

— А народу? — деловито спросил Бяшка.

— Ну, пару сотен точно, и все на коньках.

— На чем? — не понял Шмыга.

— На коньках, дурья твоя башка, — сказал Спица. — Железки такие. К сапогу привинчивают и по льду ездят.

— Так а чего там ездить-то? — Шмыга пожал плечами. — Я по льду и так езжу. Разбежался да поехал, вот и вся наука.

— По накатанному ты ездишь, — сказал я. — На заднице.

Стая заржала.

— И фонари там, — прибавил я. — Электрические. На мачтах, штук двадцать. Светло, как днем, и башни изо льда, изнутри подсвеченные — розовым и зеленым. И оркестр играет.

— Врешь, — с восторгом сказал Шмыга.

— Ей-богу.

— А ты? — Яська подполз ближе. — Ты сам-то ездил?

— Ездил, — улыбнулся я.

— Слазу поехал?

— Не сразу, — сказал я. — А до того шлепался, как мешок с овсом. Барышня учила.

Тут стая взвыла в голос, и Сивый хлопнул себя по колену.

— Балысня⁈ — Яська аж захлебнулся. — Она тебя за луку водила⁈

— Водила, водила, — покивал я.

— И упал плямо, плямо пли ней? — с интересом спросил Яська.

— Прямо при ней раз и шмякнулся на жопу, — потер я задницу.

Парни залились хохотом, а там и я начал ржать.

— Тихо, черти, — сказал я, отсмеявшись. — Ладно. Теперь по делу.

Гомон стих.

— Народ там всякий. — Я поглядел на огонь. — Не только господа. Гимназисты, чиновничьи, мастеровые в чистых поддевках. Барышни с гувернантками. Кассир пятаки берет и не глядит, кто перед ним.

— Так и нас пустят, что ли? — недоверчиво спросил Кот.

— Пустят, коли заплатишь и рожу умоешь. — Я помолчал. — Вот я и думаю: научить бы вас. Только вот беда. — Я поскреб щеку. — Свои бы коньки, и кататься можно хоть на каналах.

Бяшка немедленно зашевелил губами.

— Ежели покупать… Снегурочки простые — рубля полтора, ежели с рук на Апрашке брать, то и за рубль сторгую. Английские, — те по восьми, а то и по десяти.

— По десяти! — ахнул Шмыга. — За железку⁈

— За никелированную, — с достоинством сказал Бяшка.

— Стало быть, не купим, — подытожил Кот. — Дорого.

И тут подал голос Сивый.

— А чего их покупать. — Он говорил медленно, как всегда, будто вытаскивал слова из земли. — У нас в Твери на колодках катались. Дощечка по ноге, снизу проволока толстая али полоса, а поверху веревкой к валенку. Всей деревней так гоняли.

Стая обернулась к нему.

— И ездило? — спросил Спица.

— Ездило. Покуда веревка не сползет.

— А как сползет?

— А как сползет — тогда мордой, — заржал он.

Я поглядел на Сивого и вдруг понял, что он сказал главное, а сам того не заметил.

— Погоди-ка. — Я сел прямее. — Полоса железная. Колодка деревянная. Ремни. И все?

— И все, — подтвердил Сивый. — Инструмент только надобен.

— А инструмент у нас в подвале, — тихо сказал Кот.

На чердаке стало интересно.

— Слесарка, — сказал я. — Старка. Горн, наковаленка, тиски, напильники. Полоса железная — да мы ее на любом дворе за копейки возьмем. Колодку из березы кто хочешь выстругает. Да к сапогам ее на заклепки, ни у кого таких не будет. Вот только сапоги нужны, да еще и к сапожнику, чтобы он над ними поработал.

— Сколько ж выйдет? — Бяшка уже тянулся за огрызком карандаша.

— Вот ты и посчитай.

Он и посчитал — вслух, шевеля губами, загибая пальцы, споря сам с собой про цену полосы за пуд.

— Полтина, — сказал он наконец. — Ну, может, семьдесят копеек, тут сапоги же еще смотря какие и сапожник.

— А в лавке восемь рублей, — задумчиво сказал Спица.

И все замолчали, глядя друг на друга. Я видел по рожам, как в шести головах разом поворачивается одна и та же мысль.

— Сень. — Кот поднял глаза. — А чего мы только себе-то?

— Вот, — сказал я. — Вот об этом и подумаем, только не завтра. Спать, — поднялся я. — Кот завтра с утра со мной. Могут выпустить Васяна.

На чердаке сделалось очень тихо.

— Встречать надо, — сказал я. — Оттого тебя и беру.

— Пойду, — сказал Кот. — Мы это… насчет Грека.

— Завтра расскажешь, — сказал я. — На свежую голову.

Больше он ничего не сказал. Только лег и долго ворочался, а остальные улеглись быстро.

Уже в темноте, когда все затихло, из Яськиного угла донеслось мечтательное:

— А я на коньках поеду… и упаду… плямо с лядом с балышней…

— Спи, ловелас, — сказал Спица.

Утро понедельника пришло обычным порядком.

Ведро с ледяной водой, каша. Яська выловил пенки и переправил их Шмыге. Молитва. Иона отслужил ровно и на мне взглядом не задержался — стало быть, вчерашним чтением остался доволен.

Плечо после субботней стрельбы уже не ныло, а вот ноги после катка держали скверно, и по лестнице я спускался как старик.

На крыльце меня дожидался Кот — одетый, при шапке и с такими глазами, будто и не ложился.

— Идем.

Ванька попался у самых ворот, будто ждал.

— Куда, барин?

Хороший вопрос. Я его сам себе с утра задавал.

На Моховую? Рано. К доктору? Вот это дело.

«Стало быть, сперва доктор».

— На Николаевскую, — сказал я вознице. — Дом Гвоздева, что на углу.

Кот забрался следом и подобрал полы.

— Сень. — Кот глядел вперед, на конский круп. — А ежели не выгорит? И не выпустят его?

— Выгорит, — уверенно заявил я.

— А ежели? — Кот гнул свое.

— Тогда будем думать другое. — Я подобрал трость. — Только оно выгорит, Кот. Бумага у следователя, вещь при человеке, человек напуган до икоты. Тут ломаться нечему.

Кот подумал и кивнул.

— И вот еще. — Я поглядел вперед, на дорогу. — Как выйдет и в сани сядет — первым делом про Ольгу. Что цела, что на месте и что ждет. В санях, сразу.

Кот покосился на меня и хмыкнул в воротник.

— Скажу.

Доходный дом на углу стоял прежний — серый, солидный, с чугунным козырьком над парадной.

И цербер при нем не сменился.

Бородатый, с медной бляхой, в фартуке поверх тулупа, он греб снег от крыльца и заводился загодя — я видел, как он набирает воздуху, завидев подходящих.

Потом он поднял глаза и воздух выпустил.

— А. — Метла остановилась. — Ваше степенство. Давненько не захаживали.

«Гляди-ка. Помнит. Пятак-то мой, выходит, до сих пор работает».

— Здорово, хозяин. Иван Казимирович дома?

— Дома-с. — Дворник посторонился, освобождая крыльцо, и покосился на Кота. — Нынче еще и не выходили. Третий этаж, дверь налево, где табличка медная.

— А этот со мной, — сказал я про Кота. — Побудет тут, у саней.

— Пущай побудет, — согласился дворник. — Чего ж не побыть.

Пройдя в парадную, я огляделся, лестница была чистая, с ковровой дорожкой.

На третьем этаже за дверью с медной табличкой стояла тишина.

Я дернул шнур звонка.

Открыл сам Зембицкий — в жилете, без сюртука, с полотенцем через плечо, и в первую секунду поглядел на меня как на пациента: сверху вниз, коротко, по-врачебному.

Потом узнал.

— Ну-с. — И улыбнулся. — Явление, однако. Заходите, юноша, не студите.

В прихожей пахло карболкой и хорошим табаком, а из кабинета тянуло кофеем.

Кабинет был докторский до последней мелочи: стеклянный шкаф с инструментом, тяжелый стол под зеленым сукном, кушетка у стены, застеленная клеенкой. На подоконнике — банка с чем-то мутным, на которую я решил не смотреть.

— Раздевайтесь, — сказал Зембицкий, вытирая руки. — Пальто на крюк.

— Я по делу, Иван Казимирович.

— Разумеется, по делу. Ко мне иначе не ходят. — Он кивнул на кушетку. — Сперва рука, потом дело. Садитесь.

— Да откуда вы…

— Оттуда, что на ней повязка. — Он уже закатывал мне рукав, не спрашивая.

«Вот же глаз».

Он размотал повязку — и присвистнул.

— Так-с.

Потом достал из шкафа лоток, склянку, ножницы и пинцет и разложил все на столе в одну линию, ровно, как патроны.

— Кто шил?

— Доктор. В Москве.

— Хороший доктор. — Зембицкий наклонился ниже. — Ровно, часто, без натяга. Я бы так же положил.

Он помолчал, разглядывая.

— А сколько дней тому шил?

Я прикинул:

— Дней девять.

Зембицкий выпрямился и поглядел на меня долгим взглядом.

— Девять, — повторил он. — Их надлежало снимать на седьмые сутки. На седьмые, Арсений. Нитка в живой ткани не гостья, она врастает. Еще неделя — и я бы вам их выковыривал вместе с мясом, а вы бы кричали и портили мне мебель.

Я промолчал.

— Терпите. Будет тянуть, — с удовлетворением заключил Зембицкий и взялся за пинцет. Терпеть пришлось недолго. Он поддевал узелок, чикал ножницами и вытягивал нитку — коротко, без замаха, и каждый раз под кожей дергало.

Восемь раз.

— Готово. — Он полил руку чем-то жгучим и вытер. — Кожа сошлась чисто, нагноения нет. Рубец будет белый и приличный, барышень пугать не станет. Мыть можно, тяжести правой рукой покамест не таскать. Ну-с. Теперь дело.

Он сел за стол, придвинул чашку с остывшим кофеем и поглядел на меня с тем самым нескрываемым любопытством, которое я у него помнил.

— Признаться, я вас ждал. Не нынче, но ждал. Вы, юноша, имеете свойство появляться неожиданно.

— Мне нужен врач, на одно утро, — прищурившись, посмотрел я на него.

— Врач, — повторил он. — Не «доктор, полечите». А «врач на одно утро». — Он откинулся на спинку. — Продолжайте, я весь внимание.

— Дуэль.

Зембицкий чашку поставил, и стало слышно, как за окном скребет свою мостовую цербер.

— Прелестно, — сказал он наконец. — Просто прелестно. То есть вы, Арсений, приглашаете меня в соучастники по делу о поединке.

— Не в соучастники, — поерзал я.

— Голубчик мой. Закон на сей счет высказывается коротко и без нежностей. Дуэль есть преступление. Секунданты — преступники. И врач, который на поле стоит, — тоже преступник, ибо знал заранее и не донес. За такое, любезный мой, лишают права практики. А по нынешним временам могут и не только права.

Я промолчал, таких подробностей я и не знал.

Зембицкий побарабанил пальцами по сукну.

— Кто стреляется?

— Офицер и один барон. Да еще один с тем же бароном.

— Барон, — эхом отозвался доктор. — А вы при чем?

— При том, что доктора у них нет, а у меня есть.

Он глядел на меня и молчал. Думал и взвешивал.

— Место? — спросил он наконец.

— За заставой. Волково поле.

— За заставой — это разумно, — пробормотал он. — Там ни городовых, ни любопытных, а мертвецкая под боком. Практично. — Он поднял глаза. — Оружие?

— Пистолеты.

— Тогда слушайте, юноша, как оно бывает, покуда вы не вообразили себе романтических картин. — Голос его сделался ровным, лекторским. — Польза от меня будет ровно в одном случае из трех, и это ежели стреляются приличные люди, а не мясники.

Он усмехнулся краем губ.

— Отчего же вы не наймете полкового? Дешевле выйдет.

— Полковой донесет.

— Донесет, — согласился Зембицкий. — Оттого вы и здесь.

Он встал, прошелся до окна и обратно. Постоял, глядя на банку с мутным раствором.

— Знаете, Арсений, что меня в вас, признаться, забавляет? — сказал он не оборачиваясь. — Я человек скучный. Зашиваю, и все мои дни похожи один на другой. А потом появляетесь вы, и в моей жизни делается то морг, то холера, то поединок. Иной раз думаю: надо гнать этого мальчишку в шею. А не могу, любопытно же.

Он повернулся.

— Сто рублей.

Я не сказал ничего.

— И не торгуйтесь, — прибавил он спокойно. — Я беру за то, что после утра, о котором мы говорим, меня могут спросить, где я был, и мне придется врать под присягой. За меньшее не пойду. Ни за девяносто, ни за девяносто пять.

«Сто. Ровно столько, сколько я и назвал секундантам, не сойдясь еще с ним ни в чем. Вот и хорошо: ни одного лишнего слова объяснять не надо».

— Сто, — сказал я и кивнул. — Половина завтра, половина по исполнении.

— Половина нынче, — поправил Зембицкий. — Я вас, юноша, уважаю, но задатки беру вперед. Обычай.

Я отсчитал пятьдесят и положил на зеленое сукно.

Он не пересчитывал. Сложил, убрал в жилет — и вот тут в нем что-то переменилось: пропала ленца, и он снова стал похож на того человека в мертвецкой.

— Теперь мои условия. — Он загнул палец. — Первое: я еду в своем экипаже и один. С вашей публикой я не показываюсь. Второе: инструмент и жгуты везу свои, и никто их не трогает руками. Третье: покуда стреляются — я стою в стороне и в это не мешаюсь, что бы там ни было. Четвертое, и оно главное. — Он поглядел на меня в упор. — Ежели дело кончится покойником, я его не видал, там не был и с вами не знаком. Вывозить труп будете сами.

— Согласен.

— И пятое. — Зембицкий помолчал. — Вы туда не поедете.

— Поеду, — сказал я.

— Так я и думал, — вздохнул он. — Ну что ж. Мне же спокойнее: будет кому подержать таз.

Он проводил меня до прихожей.

— Свидеться с ними все же придется, — сказал я, застегиваясь.

— Поглядеть желают, — фыркнул Зембицкий. — Господа секунданты хотят удостовериться, что лекарь не пьяница и рук не трясет. Извольте, загляну.

Я назвал адрес, и уже на пороге он придержал дверь.

— Арсений. Один вопрос, и я его задам единственный раз.

Я обернулся.

— Рука. — Он кивнул на мой рукав. — Кто?

— Упал, — сказал я. — На лестнице.

Зембицкий поглядел на меня секунды три.

— Дурные в Петербурге лестницы, — сказал он и затворил дверь.