Глава 15

К обеду конвейер иссяк — последней от батюшки, судя по донесшемуся из коридора реву, вышла заплаканная мелюзга из новеньких, — и Даша грохнула на стол чугунок.

— Садись, налетай!

Обед после исповеди шел тихо: щи хлебали молча, даже ложки стучали вполсилы. Орава переваривала грехи вперемешку с капустой.

— Доедайте живей. — Юнкер уж скоро явится. Забыли, как он в тот раз одним глядением класс уложил?

— Я и не шумел, — буркнул Шмыга.

— Все вы не шумели. А тихо стало, как в гробу. — Спица поскреб ложкой по дну. — Интересно, чего нынче будет. Сабельному бою, может, учить станет?

— А я первым в шеренгу встану! — воодушевленно заявил Яська, заработав ложкой вдвое, но в итоге так и не доев, шмыгнул за дверь — караулить.

И точно, скоро со двора донеслось его звонкое:

— Идео-о-от!

Стая поднялась из-за стола. Я допил чай и вышел следом.

«Поглядим. Первый его урок я прозевал — знаю все с чужих пересказов. Пора самому глянуть, за что я двадцать целковых плачу».

На крыльце уже было не протолкнуться: мелюзга высыпала из трапезной и застыла воробьиной стаей, галдя вполголоса.

По расчищенной дорожке от ворот к приюту шел юнкер Маннергейм. Позади него дежурный запирал калитку.

Шел юнкер так, как ходят на плацу. Тяжелая шинель сидела как влитая, а у бедра в такт шагу покачивалась шашка, ножны тихо постукивали о голенище.

На руках красовались белые замшевые перчатки.

«Ишь ты. При полном параде».

Юнкер дошел, остановился — каблуки сошлись с сухим щелчком — и коротко, на четверть, наклонил голову:

— Честь имею.

— Здрасьте!.. Здравия желаем!.. — грянул народ вразнобой.

Юнкер поднялся на крыльцо, и толпа раздалась, пропуская. Он шел, не глядя по сторонам, печатая шаг по половицам, и мелюзга рванула следом.

На звук шагов из кухни вынырнули девчата — все разом. Встали у стены и уставились. Юнкер прошел мимо, ровно наклонив голову, — и за его спиной девчата разом выдохнули.

«Приплыли. Ну да, ну да. Сажень роста, талия, шашка да белые перчатки».

Он свернул в классную, и я двинулся следом, народ пропустил меня вперед, за мной стая, а следом повалили и остальные.

Народу набилось как бы не весь приют. Девчата пристроились в дверях «поглядеть, чтоб мелкие не баловали».

Пока народ рассаживался и толкался, юнкер у доски разоблачался. Шинель сложил на учительский стол подкладкой внутрь, разгладив ладонью. Шашку отстегнул, положил поверх, портупею — ровной петлей. Фуражку — в левую руку, кокардой вперед. Остался в мундире, перетянутом в талии.

Маннергейм обвел помещение взглядом — и класс стих сам, без команды. Только в заднем ряду еще возился кто-то из мелких — но юнкер просто посмотрел, и возня тут же стихла.

— Сегодня — слушать, — сказал он. — Что есть армия. Армия — это не толпа с ружьями. — Учитель заложил руки за спину и прошелся у доски. Там каждый знает свое дело.

Он остановился.

— Пехота — это царица полей. Ноги войны. Кто занял землю ногами — тот землю взял. Все прочее — помощь пехоте.

Прошелся обратно.

— Кавалерия. — И тут голос его чуть потеплел, самую малость — я уловил. — Конница. Гусары, драгуны, уланы и казаки. — Он выговаривал слова с явным удовольствием. — Глаза войска и его кулак. Приходят первыми, бьют — и уходят, пока враг не опомнился. Кто медлит в седле — тот уже мертв.

«Ишь как о своем-то».

— Артиллерия. Бог войны. Пушки решают там, где не решили ни ноги, ни кони. — Он помолчал. — И обоз. Телеги… смешно? — Он обвел класс холодным взглядом, и никто не засмеялся. — Не смешно. Войну кормит телега, а не сабля. Голодный солдат не воюет. Помните об этом.

Он взял мелок и повернулся к доске.

— Теперь — из чего армия сложена. Снизу.

Мелок застучал по доске. Юнкер писал столбиком, крупно, и читал вслух, как писал:

— Отделение. Взвод. Рота. Батальон. Полк. Выше — дивизия, корпус. — Он обвел столбик чертой. — Как матрешка: малое в большом. Рота — под две сотни штыков. Батальон — четыре роты. Полк — тысячи. Дивизия — целый город с ружьями. Каждый командир знает свое дело, — Он отчеркнул сбоку второй столбик.

— Это в пехоте. У других — свое. В коннице роты нет — есть эскадрон. У пушкарей — батарея. На воде считают кораблями. — Мелок ставил слова в ряд: эскадрон, батарея, корабль. — Рота, эскадрон, батарея — это все одно, считай, только имя разное. Спутаешь — засмеют.

Народ глядел на доску, шевеля губами. Кто-то из старших украдкой чертил пальцем по парте, повторяя.

— А теперь — чины. Кто над кем и как узнать. — Юнкер стер написанное и нарисовал на доске погон. Простой прямоугольник.

— Глядите, пусто — простой солдат. — Он пририсовал поперечную черту. — Поперек лычка — унтер.

Стер и нарисовал новый погон, провел вдоль него линию.

— Офицер — иначе. Вдоль погона просвет. Полоска. — Он ткнул мелом. — Один просвет — младший офицер. Тут гляди на звезды. Одна — прапорщик, младше всех. Две — подпоручик. Три — поручик. Четыре — штабс-капитан, а над ними — капитан, и звезд у него нет вовсе. Просвет гладкий, чистый.

— Как так — старший, а звезд нет? — не понял кто-то.

— А так. — Юнкер усмехнулся краем губ. — Запомни правило, оно сквозь всю службу идет: кто в своем ряду старший — тот звезды снимает. Гладкий погон старше звездного. Дошел до чистого просвета — перед тобой старший в ряду.

— А ежели два просвета? — не выдержал кто-то.

— Верно смотришь. — Юнкер кивнул, одобрив вопрос, и пририсовал второй просвет. — Два просвета — старший офицер, штаб-офицер. И тут счет сызнова: три звезды — подполковник. А гладкие два просвета, без звезд, — полковник. Тот же закон: где гладко — там набольший.

Отступил от доски, оглядел свою работу и класс.

— Запомните для начала грубо. Пусто — солдат. Поперек — унтер. Вдоль — офицер. Горит золотом — генерал. По звездам после доберете.

Он положил мелок.

— И не только погоны смотреть надо, — Юнкер повел рукой по себе, от ворота до сапог. — Род войск виден по всему: по цвету, по выпушке, по прибору. Пехота — одно, конница — другое, артиллерия — третье. Гусар в своем ментике на пехотного не похож вовсе. У кого наметан глаз — за версту скажет, кто идет и чей. Оружие, посадка, шаг — все выдает. Учитесь глядеть.

«А ведь дело говорит».

— А теперь — чужие, — сказал Маннергейм. — Кого может встретить русский солдат. Коротко. Пруссак. Порядок и залп. Считай, машина. Идет ровно, стреляет вместе, не бежит. Бить немца тяжело. Француз. Натиск и кураж. Храбр, да горяч — а горячий открывается. Турок. В крепости, в окопе крепок, зубами держит. В чистом поле — слаб. Англичанин. Строй в линию да флот. На воде силен, на суше — как придется.

Он оглядел класс — притихший, зачарованный.

— Запомните одно. Кто держит строй — держит поле. Кто побежал — умирает. Все.

Тишина в классной стояла звонкая.

«Ни разу голоса не поднял и ни одного слова впустую — все по делу».

— На словах — довольно, — сказал Маннергейм и взял со стола фуражку. — Теперь — дело. Одеваться. Все во двор и строиться.

Класс взорвался.

Народ тут же сорвался одеваться и на улицу.

Юнкер вышел последним — уже в шинели, при шашке, спокойный, как памятник посреди этого бедлама.

— СТАНОВИСЬ.

Народ рванулся строиться — и понеслась куча-мала. Юнкер не поморщился и голоса не поднял. Пошел вдоль этой толпы и стал молча разбирать руками — брал за плечи, переставлял, ровнял. Белые перчатки мелькали туда-сюда.

— Интервал. — Он поднял руку Спицы, согнул в локте, положил ладонью на плечо соседа. — Вот мера. Запомнить.

Отступил на три шага, оглядел строй.

— Смирно.

И началось то, чего я, признаться, ждал с интересом.

— Каблуки — вместе. Носки — врозь, на ширину ступни. — Он говорил короткими рублеными фразами, с подтяжкой на согласных, и каждую подкреплял делом: шел вдоль шеренги и правил. Хлопок ладонью по сутулой спине Упыря: — Грудь вперед. Живот подобрать. — Ладонь легла Шмыге на плечи, развернула их, как оглобли: — Плечи развернуть.

На морозе эта наука давалась вдвое тяжелее. Пацаны стояли столбиками, пар валил, а юнкер ходил вдоль строя и правил, правил.

— Хорошо, — сказал он наконец. Подумал и уточнил: — Терпимо.

По строю прошел гордый выдох — облачком пара.

— Вольно.

Строй радостно распался…

— Отставить.

…и собрался обратно, втянув головы в воротники.

— «Вольно» — это не «разойдись». — Юнкер показал на себе: ослабил колено, чуть развернул корпус. — Одна нога свободна. С места не сходить. Не говорить. Это отдых солдата. Солдат отдыхает стоя.

Дальше пошли повороты.

— Напра-ВО. Делай — РАЗ.

Строй с грехом пополам повернулся на пятке и носке — и замер в нелепой позе, качаясь, как камыши на ветру. Юнкер прошел вдоль, поправил баланс двоим-троим — молча, руками.

— Делай — ДВА.

Каблуки грянули о мерзлую землю — вразнобой, но звонко. С третьего раза почти разом. А один из мелких все путал право и лево — и юнкер, не говоря худого слова, сунул ему в правую варежку щепку.

— Где щепка — там право.

Гениально в своей простоте.

Мелюзга, которой строй не достался, облепила крыльцо и приплясывала от холода и восторга. Девчата в накинутых на плечи платках глядели с крыльца, и даже Ипатыч бросил свою лопату и стоял у сарая, качая головой.

А потом случилось то, ради чего, подозреваю, весь этот строй и городился.

— Шаг на месте. — Юнкер показал: нога поднимается невысоко, на пядь от земли, носок оттянут книзу, корпус прямой, не шелохнется. — Не колено задирать. Ногу низом, стелить. И ставить по счету, разом. Слушать. Un, deux! Un, deux!

Строй сбился и вытаращился.

— Ан, де, — раздельно повторил Маннергейм. — Это счет. Французский. Раз — un. Два — deux. Ноги слушают счет. Пошли. Un, deux!

И пошло. Два десятка ног затопали по снегу вразнобой, потом стройнее, потом в лад — и через минуту весь двор гремел в такт, и народ, сам того не замечая, орал хором, выбивая пар:

— Ан! Де! Ан! Де!

Эхо катилось от забора. Мелюзга на крыльце маршировала на месте, а девчата смеялись и хлопали в ладошки.

«Вот и заговорили по-французски».

— Клинка вам не видать. — Юнкер усмехнулся, оглядев жадные рожи. — Но я покажу стойки, чтобы вы знали. Всякий бой начинается не с руки, а с ног. Гляди.

Он показал: вес на полусогнутых, корпус вполоборота, левая рука отведена назад для равновесия, правая — будто держит эфес.

— En garde. К бою. — И коротко: — Выпад. — Резкий шаг вперед, рука вытянулась, будто жалит. — Назад и сызнова. Ногами работай. Клинок — потом, когда ноги научатся.

А Яська при каждом выпаде еще и выкрикивал зверским голосом, с паром изо рта:

— Ан гагд!

Так, что Сивый давился смехом.

— Смирно, — сказал наконец Маннергейм.

Строй грянул каблуками и замер — красный, дышащий паром, счастливый.

Юнкер прошел вдоль последний раз. Ничего не поправил.

— На сегодня — все.

Ни похвалы, ни улыбки, лишь короткий кивок строю — и отдельный, чуть глубже, мне.

— Честь имею.

Двор понемногу опустел. Мелюзга, нахлебавшись мороза, потянулась в тепло, все еще шепча «ан, де», а девчата разбрелись по делам, и приют вернулся к обычной своей жизни.

Стая с гоготом повалила на кухню.

— Кот. Спица. Задержитесь.

Они остались — Кот спокойно, Спица переминаясь: намерзся.

— Помните, к «Якорю» ходили да на Грека смотрели? — Я говорил вполголоса, хоть двор и опустел. — Надо повторить.

Кот чуть подобрался, а Спица перестал переминаться.

— Задача простая. Куда он ездит — мы знаем. Вот и поглядите, поедет ли снова в ту сторону, больше ничего не надо. Ежели до темноты не тронется — тоже назад.

— А ежели не в ту сторону поедет? — деловито уточнил Кот.

— Тогда так и скажете: не в ту. За санями не цепляться, на глаза не лезть. Поглядели — ушли.

— Погреться-то хоть можно? — жалобно спросил Спица.

— По кружке чаю, — кивнул я.

Парни переглянулись и, вздохнув, двинули к воротам приюта, а я на чердак.

«Спирос. Пора с ним кончать».

Усевшись на свой топчан, я задумался.

Валить его в городе — дурость. В городе шум, свидетели, фараоны на каждом углу, да и стены тут с ушами, а вот за Нарвской заставой — другое дело.

Я прикрыл глаза, вспоминая ту поездку.

«А ведь место-то идеальное. Как по заказу, засаду возле самого его дома и прямо во дворе и Грека и его быков — на ноль помножить одним заходом и пошурудить можно, ежели чисто выйдет».

Одно смущало — шум.

Выстрел в морозной ночи — он далеко катится.

«А с другой стороны — кому там слушать? Ишь, разошелся».

Поднявшись, двинулся в угол, откинул тряпье, вытащил холщовый сверток с ружьями и, вернувшись к постели, уселся и развернул.

Я брал ружья в руки по одному — ощупывал, вскидывал, прикидывал. Характеристик точных я, увы, не знал.

Винчестер. Магазинный, со скобой, я передернул рычаг вхолостую — механизм ходил гладко, сыто.

«Хорош. Плюнуть десять раз успеешь, пока берданку один раз перезарядишь. Только на близкой дистанции зверь, а дальше сотни шагов свечкой валится. Для боя в упор — самое то. Для дальнего — нет».

Двустволка. Зауэр, переломка, два ствола горизонтом. Я переломил ее, глянул в стволы на свет, защелкнул.

«А вот это, брат, вещь тихая и злая. Картечью в упор — никто не встанет, хоть медведь. Пулей шагов на семьдесят кладет, дальше врозь наверняка идет», — отложил я двустволки в сторону. И тут взгляд упал на два длинных ствола. Берданки.

Армейские, однозарядные, нарезные. Я вытащил одну — тяжелую, пехотную, с длинным стволом. Клацнул затвором, и мысль пришла сама.

«А ведь грека можно снять и не подходя вовсе. Издали».

Я замер, прикидывая.

Берданка бьет далеко и настильно — на версту достает, восемь досок насквозь прошивает или штуцер вон, английский, нарезной — тот и вовсе в одну точку кладет с сотни шагов.

Лечь заранее и дождаться, один выстрел. Вот только отдача неслабая, с другой стороны залег, да и штуцером сподручней будет.

Кот со Спицей вернулись, когда за окнами уже синело.

Ввалились на чердак промерзшие, с красными носами, дыша паром. Спица сразу к печке — руки греть.

— Ну? — спросил я.

— Тронулся, Сень, — доложил Кот, стягивая заиндевелые рукавицы. — Мы встали супротив, в подворотне. Он в «Якоре» досидел до сумерек, потом вышел. Сани ему подали и двое его с ним сели.

— Куда повернул?

— К Обводному. — Кот стянул вторую рукавицу. — Стало быть, на заставу, к себе. Как в тот раз. До угла проводили глазами, и все.

— Добро, — сказал я. — Грейтесь, отдыхайте.

Вечерня прошла своим чередом. А после ужина случилось то, чего стая никак не ждала.

Батюшка Иона поймал меня в коридоре.

— Не забыл про епитимью, Арсений?

— Никак нет, батюшка.

— Вот и славно. — В глазах его мелькнуло что-то, подозрительно похожее на удовольствие. — Малышня в трапезной. Житие я заложил на нужной странице. Ступай. — И он протянул мне писание. Я пошел читать.

Картина, доложу вам, была та еще. Посреди трапезной я читал вслух про житие святого угодника. Народ сидел кружком на полу, задрав головы, и слушал. Яська пристроился ближе всех с кирпичом, а остальная стая чуть подальше.

А в дверях стоял Иона. Стоял и слушал — с глубоко удовлетворенным лицом.

Я читал ровно не частя — про терпение, кротость, про то, как угодник Божий сносил обиды и не мстил.

Дочитал и захлопнул книгу.

— На сегодня все.

Иона в дверях коротко кивнул и ушел, я же поднялся и двинул на чердак, стая за мной.

Я же достал мешок, а оттуда берданку и штуцер и завернул в тряпку. Народ косился с интересом.

— Пойдем постреляем, руки разомнем, а то засиделись что-то. По дальней мишени. Из коротких по дальней не попадешь, — оскалился я.