Глава 12

Окружной суд навис над Литейным серой глыбой в целый квартал.

Сани еще не встали, а я уже разглядывал: три этажа казенного камня, ряды окон, у подъезда — вереница экипажей, от щегольских лакированных до захудалых ванек. Старый Арсенал вроде, мда, когда-то тут пушки лили, а теперь судьбы решают.

— Не робейте, Порфирий Кузьмич, — вполголоса напутствовал Марк Давидович, выбираясь из саней. — Держитесь бумаги, и все пройдет наилучшим образом.

Свищев не ответил, он был бледен до зелени.

Швейцар в ливрее с орлеными пуговицами отворил тяжелую дверь, внутри стоял гул.

Сотни голосов и шарканье ног по каменным плитам, хлопанье дверей, и над всем этим — эхо. Своды тут были высокие.

Мы сдали верхнее, и дальше тянулся коридор — не коридор, а целая улица под крышей.

Я шел и глядел.

Адвокаты во фраках со значками на лацканах проносились с портфелями и за каждым поспевал помощник с кипой бумаг.

Писцы шныряли с делами под мышкой — стопки в аршин, перевязанные бечевой, с сургучными нашлепками.

По лавкам вдоль стен сидели просители. Барыня в трауре с прошением на коленях. Купчина, взмокший, с багровой шеей. Мужики артелью — эти, видимо, ждали с ночи, глаза сонные. Старушка с узелком дремала сидя.

А потом навстречу нам провели арестанта, двое солдат и между ними серый человек в казенном. Шел он ровно, глядя перед собой, и публика на лавках провожала его глазами — кто с жалостью, кто с любопытством, кто отворачиваясь.

Свищев рядом издал горлом слабый звук и приотстал.

— Не отставайте, — не оборачиваясь, бросил Марк Давидович.

Крыло судебных следователей нашлось в дальнем конце, за поворотом: коридор поуже и потише, двери с двух сторон — высокие и с медными табличками.

У седьмой двери Марк Давидович остановился и сверился с бумажкой.

— Здесь. — Он повернулся к Свищеву и оглядел его. — Ну-с, Порфирий Кузьмич. С богом. Говорите как условлено: коротко и по существу, лишнего не прибавляйте. Спросят, отчего сразу не хватились, отвечайте: расстроен был, не до подкладки. И помните главное…

— Помню-с, — одними губами сказал Свищев.

— Вот и славно.

Свищев перекрестился — мелко, воровато, — одернул вицмундир и постучал.

— Войдите, — глухо донеслось из-за двери.

Створка затворилась за ним, и мы остались в коридоре.

— А мы? — спросил я, так как думал, что тоже зайдем.

— А мы, Арсений Иванович, будем заниматься самым тяжким делом из всех, какие есть. — Марк Давидович грузно опустился на лавку напротив двери и сложил руки на животе. — Ждать-с.

Я сел рядом.

Мимо прошел следователь — молодой, в вицмундире, с недопитым стаканом чаю. Потом прошуршала дама с зареванным лицом под вуалью. Марк Давидович сидел неподвижно, прикрыв глаза, и можно было бы решить, что дремлет, кабы не пальцы: они мелко, беззвучно барабанили по животу.

— Волнуетесь? — вполголоса спросил я.

— Помилуйте. — Он не открыл глаз. — Я в этих стенах не раз бывал, чего мне тут волноваться.

Пальцы забарабанили чаще.

— Просто, видите ли, Арсений Иванович… — Он помолчал. — Вся наша с вами работа нынче за той дверью. А туда закон не пускает. И там Порфирий Кузьмич рассказывает недоверчивому чиновнику сказку, от которой зависит свобода вашего Василия. И помочь ему я не могу ничем. Разве что молиться, а молюсь я, признаться, скверно.

Из-за двери донесся бубнеж. Голос следователя — ровный, с нажимом. Пауза. Тихий голос Свищева. Опять следователь.

Слов было не разобрать, только интонации, и от этого делалось хуже: воображение дорисовывало.

Я поймал себя на том, что сижу, стиснув набалдашник трости добела. Разжал пальцы и стал дышать медленней.

«Спокойно. Ты свое сделал. Все, что можно было посчитать, посчитано. Дальше — как ляжет».

Время тянулось медленно.

По коридору проволокли еще одного арестанта. Прозвенел где-то колокольчик. Барыня под вуалью прошла обратно — уже не заплаканная.

Наконец — через вечность, а по часам через сорок минут — дверь отворилась.

Свищев вышел задом, кланяясь в проем.

— … всенепременно-с, — договаривал он. — В понедельник, как изволили указать… честь имею-с…

Дверь захлопнулась.

Он повернулся к нам, и я увидел лицо. Мокрое, серое, с прилипшей ко лбу прядью.

Марк Давидович поднялся с лавки стремительно, как молодой.

— Ну-с⁈

— Принял… — Свищев промокнул лоб платком. Руки ходили ходуном. — Заявление принял. Только… — Он сглотнул. — Только допрашивал, господи прости. Час целый. Где лежали да как нашлись, да отчего сразу не хватился, да кто при том был… По три раза одно и то же спрашивал, только словами разными. И глядит, глядит… У меня чуть душа не вышла.

— А вы?

— А я как условлено-с. — В голосе Свищева впервые прорезалось что-то, похожее на гордость. — Одинокий, мол и запмятовал. Стою на своем.

— И чем кончилось?

— Велел в понедельник явиться. С часами-с. — Свищев глянул на меня коротко и тут же отвел глаза. — Осмотреть желают. С понятыми, по протоколу. И сказали… — он снова промокнул лоб, — сказали: ежели с вещью все сойдется, то он усмотрения к дальнейшему содержанию под стражей не находит.

Марк Давидович выдохнул — шумно, всей грудью.

— Голубчик вы мой. — Он ухватил Свищева за плечо и потряс. — Да вы герой!

Свищев неуверенно, криво улыбнулся. Похвалы ему, судя по лицу, не доставалось давно, и мы направились на выход.

На крыльце, на морозе, все трое подышали.

— Ну что, Арсений Иванович. — Стряпчий щурился, глядя на зимнее солнце, и был розов и благодушен. — Процедура пошла-с. В понедельник осмотр, и, даст бог, к вечеру ваш Василий будет хлебать щи на воле.

— А до понедельника? — уточнил я.

— А до понедельника, голубчик, ничего не делать. Ни-че-го-с. Не ходить к следователю, не слать записок. Дело катится — не толкайте его в спину, опрокинете.

«Ничего не делать. Ох, Марк Давидович. Легко сказать».

— Понял, — кивнул я.

— Вот и славно, и часы Порфирию Кузьмичу передать надо будет, только тихо. Пусть обвыкнется с ними за воскресенье. — Стряпчий поглядел на меня поверх очков, попрощался и отбыл.

Свищев топтался рядом, у колонны, — не уходил. Ждал. Понимал, видно, и сам, что разговор не кончен.

— Пройдемся, Порфирий Кузьмич.

Мы двинулись вдоль фасада, где публика поредела, к дальней колонне. Я огляделся: извозчики у своих саней, городовой на углу спиной, прохожим не до нас.

— Руку, — протянул я.

— Что-с?.. — не понял Свищев.

— Руку давай. Будто прощаемся, — тяжко вздохнул я.

Он неловко сунул мне ладонь. Я пожал ее, и часы незаметно перекочевали из моего кармана в его рукав. Он дернулся было глянуть.

— Не смотреть. — Я держал его руку и улыбался ему, как доброму знакомому. — Дома поглядишь. Спрячь и слушай сюда.

Свищев замер, часы утонули где-то в рукаве, и рука его мелко дрожала.

— Повторяю один раз. — Я говорил тихо, сквозь улыбку. — За часы отвечаешь головой. Не пропить, не заложить и не потерять. До понедельника из дому не выноси, никому не показывай, в гости никого не пускай.

— Да кто ж ко мне…

— Вот и славно, что никто. Обвыкнись с ними: заведи, поноси по комнате, в руках подержи. Чтоб в понедельник, когда следователь спросит, ты их из кармана доставал как свои. Понял?

Свищев сглотнул и кивнул.

— В понедельник сходишь, покажешь, подпишешь — и живи. А теперь ступай, Порфирий Кузьмич, и вот еще что.

Он уже повернулся — и застыл.

— После понедельника вещь вернешь. — Я глядел на него ровно. — Мне они дороги как память.

По лицу Свищева прошла целая гамма — от недоумения до понимания и от понимания до тоскливой покорности.

— Хорошо, — сказал он тихо и пошел, а я поглядел ему вслед.

До полудня оставался час, и уже надо было ехать на Литейный.

Ванька попался ходкий, и я помчали с ветерком — только морозец успел прихватить.

Дверь мне отворили сразу: Степан, по своему обыкновению, видел подъезжающих в окно.

— С прибытием, Арсений свет Иванович. — Он принял пальто сообщил: — А мсье Дюбуа уже здесь. С полчаса как прибыли и дожидаются в Малой библиотеке.

— А Анна Францевна? — уточнил я.

— У себя, отдыхают перед вечером. К чаю просили пожаловать, как урок кончится.

Степан повел меня через залу, у дверей библиотеки приостановился, стукнул костяшкой и отворил:

— Арсений Иванович, мсье. — И удалился.

— А, мсье. — Учитель поднялся мне навстречу без обычной суеты. — Прошу… — Он вдруг махнул рукой. — Впрочем, давайте поговорим. Садитесь.

Я сел, поставив трость между колен, и посмотрел на него с интересом.

Дюбуа прошелся вдоль полок.

— Я, мсье, эти три дня думал, — сказал он наконец, глядя в огонь. — Много думал. О вашей стране и о вас.

— И что надумали? — хмыкнул я, глядя на француза.

— Надумал, что был ослом. — Он повернулся ко мне, и лицо у него было непривычно серьезное. — Я ведь ехал сюда как в Африку. Снег, медведи, дикари в шубах. Служить за жалованье и терпеть. И так и жил: терпел и морщился. Все мне тут было — как это у вас… — он пощелкал пальцами, — дурно. Все дурно.

— А теперь? — наклонил я голову.

— А теперь… — Дюбуа сел напротив, подался вперед. — Я видел вещи, которых не понимаю. И вас мсье не понимаю. И знаете, что я решил?

Я покивал, мол, продолжай.

— Что непонятное не значит дурное. — Он поднял палец, точь-в-точь как на уроке. — Непонятное — значит интересное. Это разные вещи, мсье, а я их путал. Ваша страна не дикая. Она… иначе устроенная. И это безумно, безумно интересно.

«Ишь ты. Проняло француза. В Москве, видать, крепче проняло, чем я думал».

— А я тут при чем, мсье Дюбуа?

— А вы, мсье… — Он поглядел на меня долгим взглядом и вдруг усмехнулся криво. Я гляжу на вас, вы мальчик из приюта — и вы не мальчик из приюта. Вы учите склонения — и вы… — Он покрутил рукой, подбирая слово, и не подобрал. — Я мог бы спросить, но решил иначе. Я решил вас не разгадывать, мсье, а просто наблюдать, чего вы сможете достигнуть.

Он взял учебник и раскрыл на заложенном месте — как ни в чем не бывало.

— Ну-с, а теперь начнем. Ибо загадки загадками, а произношение ваше, мсье, по-прежнему оставляет желать лучшего.

«Вот и поговорили. А ведь это он мне сейчас, пожалуй, услугу оказал. Молчу, мол, гляжу и вопросов не задаю. Ценю, француз».

Два часа пролетели незаметно, и к чаю меня уже ждали.

Анна Францевна восседала в малой гостиной за разложенным пасьянсом, но карты лежали нетронутые.

— Садись. — Она указала на кресло напротив. — Степан, чаю. Так, слушай и не перебивай.

Я сел и приготовился.

— Стол у Шахматовой будет большой — душ двадцать, а то и поболе. — Она говорила размеренно, как диктуют диспозицию. — Народ разный: и нужный, и пустой, и опасный. Всех поминать не надобно, а кого надобно — запоминай.

Она выложила из колоды карту — короля.

— Долгов-Сабуров, Илья Ардалионыч. Тайный советник, сенатского ведомства. Молчун, за вечер трех слов не скажет, но каждое его слово весит пуд. С ним — кланяйся и молчи. Спросит — отвечай коротко и не умничай: умников он не любит, он их за жизнь наелся.

Рядом с королем легла дама.

— Софья Аркадьевна, супруга его. С генеральшей дружна, и по правде вечер держат они вдвоем. Ей понравиться — полдела.

Следом — валет.

— Мордвинов, Виктор Гаврилыч. Статский советник, из судейских, член окружного суда.

Я донес чашку до рта ровно, не дрогнув.

«Из окружного? Тесен Петербург, ох, тесен».

— При нем, — Анна Францевна поглядела на меня поверх карт, — про приютские ваши дела — ни звука. Судейские, Арсений, народ особый: с виду беседуют, а по привычке — допрашивают. Понял ли?

— Понял, — кивнул я.

— Далее. Порошина, вдова, статская советница. Душевнейшая женщина и первейшая сплетница столицы, что ей скажешь за ужином — завтра к обеду знает весь город, а к вечеру — так и с прибавлениями. Потому будь с ней ласков и не говори ни-че-го.

— А ежели спросит? — не удержался я.

— А ты отвечай много и ни о чем. — Она усмехнулась уголком рта. — Учись, это наука полезная… Так, кто у нас еще. Корф, барон, камер-юнкер. Молод, зубаст, остер на язык — будет тебя пробовать, как петух новичка в курятнике. На остроты его не отвечай, улыбайся и хвали остроумие. Ничто так не бесит остряка, как похвала вместо обиды.

«Хм. А ведь верно. Возьму на вооружение».

— Княжна Туркестанова. Стара, как Исаакий, глуха, как тетерев. Будет спать с открытыми глазами, а после изречет что-нибудь — иной раз такое, что хоть святых выноси. Что бы ни изрекла — благодари. Она у нас вроде оракула: никто не понимает, все почитают.

Анна Францевна смешала карты и отставила колоду.

— Прочие — люди как люди. Военные, чиновные, дамы ихние. Представят — кланяйся, запоминай чины, не путай титулование. Да, вот еще. — Она прищурилась. — Будет Опочинин, из ведомства императрицы Марии. По его части призрение и приюты. Может расспрашивать про ваш — отвечай гладко: попечением ее высокопревосходительства, мол, все благополучно. Про художества свои — молчок.

— Про какие художества?

— Про все, — отрезала она. — Все, ступай одеваться. Выезжаем в половине седьмого, и ежели ты явишься к карете лохматый — вернешься и будешь причесываться.

В половине седьмого я стоял у кареты — причесанный, в сюртуке и при трости.

Анна Францевна оглядела меня с ног до головы, обошла кругом, как лошадь, поправила мне галстук на волос влево и осталась довольна.

— Годишься.

И, подав руку, я помог ей забраться в карету и сел следом. Мы тронулись.

За окном плыл вечерний Литейный — фонари, снег, встречные упряжки. Анна Францевна сидела прямо, глядя перед собой, и по лицу ее гуляла легкая, предвкушающая полуулыбка.

— Волнуешься? — спросила она не поворачиваясь.

— Нет, — покачал я головой, опершись на трость.

— И напрасно. — Полуулыбка стала шире. — Первый званый ужин — это тебе не бал, дружок. На балу толпа, там спрятаться можно. А за столом ты у всех на виду три часа кряду, и каждый твой чих будет замечен.

— Вы меня утешили, Анна Францевна, — с иронией произнес я.

— Я тебя не утешаю. Я тебя готовлю. — Она повернулась ко мне, и в глазах у нее прыгал знакомый огонек. — И вот что, Арсений. Нынче за столом будут люди, которые тебе еще пригодятся. И люди, которым пригодишься ты.

Карета свернула, качнулась и встала.

— Приехали, — сказала Анна Францевна.

Особняк Шахматовых сиял всеми окнами в два этажа.

У подъезда горели фонари, сновали лакеи, вереница карет подползала к крыльцу, высаживая гостей порциями. Швейцар — гренадерского роста, в ливрее распахивал двери с таким видом, будто отворял по меньшей мере царские врата.

На входе у Анны Францевны приняли манто, у меня — пальто, и я в последний раз ощупал себя взглядом в зеркале. Юноша как юноша, даже причесан.

Первая гостиная была уже полна. Свечи в люстрах, свечи в канделябрах, блеск орденов, голые дамские плечи, шум двух десятков голосов, ведущих одновременно десяток разговоров. Пахло воском, духами, помадой и кухней.

«Ну, второй выход в высший свет. Работаем».

Хозяйку определил безошибочно: у среднего окна, в лиловом, царственная и круглая разом. Генеральша Шахматова принимала входящих, и очередь к ней выстраивалась сама собой, без всякой видимой организации.

Рядом стоял гвардейский поручик, а с другого фланга заходил штатский хлыщ с моноклем — эти двое друг друга старательно не замечали.

«Шеин и Корф, надо полагать».

Дальше по кучкам: мундирные старики у камина — басовитый гул, там поминали не то Плевну, не то Шипку; дамы среднего возраста — кружком у диванов, веера ходят; молодежь — у дальнего окна, посмелее и повеселее.

Сухонькая старушка в черном, с бритвенным взглядом стояла при хозяйке чуть сзади.

«Княжна. Оракул. Все на местах, как по списку».

— Анна Францевна! — Генеральша поплыла навстречу, и голос у нее был грудной, теплый, обволакивающий. — Дорогая моя, наконец-то!

Дамы расцеловались — в воздух, по-светски, но с искренним удовольствием.

— А это, стало быть, и есть… — Генеральша развернулась ко мне всем корпусом, и я ощутил себя под прицелом орудия главного калибра.

— Воспитанник мой. Арсений.

Я поклонился — в меру глубоко, без угодливости.

— Ваше высокопревосходительство. Благодарю за честь.

— Хорош. — Генеральша оглядела меня, не скрываясь, с головы до ног. — По газетам судить — думала, дитя. А тут, гляди-ка, кавалер. — Она обернулась к Анне Францевне: — Душа моя, да его женить скоро можно.

— Успеется, — сухо сказала Анна Францевна.

— У меня и невесты нынче за столом — на выбор… — Генеральша уже смеялась глазами. — Шучу, шучу. Ступайте, молодой человек, к молодежи, не стойте при старухах. Ужинать позовут.

Поклонившись, я двинулся в указанном направлении и уже на подходе к молодежному окну, между двумя поклонами, поймал боковым зрением знакомое лицо.

У простенка стояли две дамы. Одна — сухая, в чепце, со скучающим лицом. А вторая…

Вторая была кругленькая, розовая, в вишневом платье и что-то оживленно рассказывала, всплескивая пухлыми руками. Из-за ее плеча, вытянув шею, на меня во все глаза глядела худая вертлявая девица годов пятнадцати.

Глядела — и уже набирала воздуху.

«Да ну на…»

Загряжские. Ольга Никитична и Лизонька.

Воздуху Лизонька набрала уже полную грудь. Вечер обещал быть з-а-б-а-в-н-ы-м.