— Песня, — раздалось многоголосое эхо, — Песня Кромешника…

Первая русалка смотрела на меня неотрывно, что-то изменилось в её глазах, вертикальные зрачки расширились до максимума, и я вдруг увидел в них отражение не себя, а чего-то другого, мерцающего, далёкого, похожего на свет костра сквозь толщу воды.

— Спой, — произнесла она, — Мы послушаем, если песня стоит чешуи, мы отдадим.

Я закрыл глаза.

Колыбельная, которую напевала мама, укладывая меня спать. Только сейчас я осознал, что делала она это не просто так. Она хотела, чтобы я запомнил слова песни, чтобы въелись в подкорку мозга, знала, что когда-нибудь, это мне пригодится. Звучание было странным, ни на что не похожим, какой-то древний, забытый язык, состоящий из мягких, перетекающих друг в друга звуков. Тогда я не понимал их значения, а сейчас, странное дело, начинал угадывать. Будто дар Кромешника потихоньку открывал заржавевшие замки в моей памяти.

Набрал воздуха в грудь и тихо, почти шёпотом запел.

Слова лились, как вода, что текла передо мной: плавно, неторопливо, огибая камни и затопленные коряги. Я не знал, правильно ли пою, не фальшивлю ли, но продолжал, отпуская контроль и позволяя мелодии вести себя.

Что-то странное произошло с воздухом. Он стал теплее и плотнее, как будто меня обняли невидимые руки. Туман над водой сгустился, но не как облако, а как ткань, мягкая и серебристая. Русалки одна за другой поднялись выше, обнажив плечи и спины, их глаза закрылись, у всех до одной.

Рыжая, которая минуту назад шипела и скалилась, сейчас покачивалась в воде, как листок, унесённый течением. На её лице было выражение, которое я видел у Варьки, когда та, наконец засыпала после тяжёлого дня. Оно было спокойным и умиротворённым.

Колыбельная длилась, может, минуту, а может, час. Я потерял ощущение времени. Когда последний звук растворился в тумане, открыл глаза и обнаружил, что рассвет уже наступил. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, бросая золотые пятна на поверхность воды.

Первая русалка открыла глаза. Вертикальные зрачки были расширены до предела, и в её взгляде я увидел глубокую, древнюю тоску по чему-то давно утраченному.

— Эта песня, — прошептала она, и голос её дрогнул, — Мы знали её когда-то давно, когда река была шире, а небо ближе. Кто тебя научил?

— Моя мама, а её, я так понимаю, бабушка Стефа. Она была Кромешницей, как и я,

— Стефания? — прозвучало сразу из десятка ртов, — Мы знаем, помним-м-м. Она приходила к нашим сёстрам на другой реке, далеко отсюда. Она тоже пела.

— Песня стоит чешуи, — произнесла первая русалка, и я почувствовал, как с плеч упала невидимая тяжесть, — Мы отдадим, подойди ближе.

Я встал, отряхнул колени и медленно, очень медленно сделал два шага к воде. Земля под ногами стала более мягкой и влажной, трава сменилась низким ковром из мха и речного ила. Я остановился ровно на том месте, где заканчивалась сухая земля и начинала хлюпать мокрая.

Первая русалка подплыла вплотную к берегу. Теперь между нами не было и метра. Я видел каждую чешуйку на её шее, каждую каплю на ресницах. Видел, как под водой двигался мощный, гибкий, длинный, серебристо-зелёный хвост, усаженный сотнями переливающихся чешуек.

Она подняла тонкую руку, с длинными пальцами, между которыми виднелись едва заметные перепонки, а затем коснулась своего плеча. Ногти у русалки оказались длинными, острыми и полупрозрачными, как стекло. Одним плавным движением она подцепила три крупных чешуйки у основания шеи и оторвала их.

Послышался тихий звук, похожий на шорох сухих листьев. На месте снятых чешуек проступила бледная, розоватая кожа.

Русалка протянула мне руку ладонью вверх. На ладони лежали три чешуйки, каждая размером с монету. Они переливались в утреннем свете, меняя цвет от зелёного к серебристому и обратно, и от них исходило лёгкое, почти незаметное тепло.

— Бери, — произнесла русалка.

Я протянул руку и замер, не дотронувшись.

— Спасибо, — произнёс искренне.

— Не благодари, — улыбнулась русалка, и в этой широкой, зубастой улыбке было больше человеческого, чем во всех улыбках, которые я видел за последние сутки, — Песня стоит больше, чем чешуя. Ты нам должен-н-н…

— Должен? — нахмурился я.

— Нет, — она тряхнула головой, и капли разлетелись веером по воздуху, — Мы тебе должны. Одна просьба, Кромешник, и мы выполним её.

Вот этого я не ожидал. Видимо, колыбельная оказалась для них чем-то большим, чем просто мелодия.

— Я запомню, — кивнул в ответ и осторожно взял чешуйки.

Они были тёплыми и гладкими, как отполированная речная галька. В тот момент, когда они легли на мою ладонь, по руке прошла волна покалывания, похожая на лёгкий электрический разряд.

Аккуратно завернул чешуйки в платок и убрал в нагрудный карман.

— Ещё кое-что, — произнёс я, чувствуя, что русалки ещё не ушли, они по-прежнему окружали заводь полукольцом, глядя на меня с интересом, — Вы здесь давно?

— Всегда, — ответила первая.

— Не замечали ничего странного? В последнее время, может, вода изменилась, или кто-то чужой приходил, или…

Русалки разом потемнели. Не в буквальном смысле, хотя и это тоже. Их кожа стала чуть темнее, зеленоватый оттенок усилился, глаза сузились. Вода вокруг них зарябила, и я почувствовал, как температура воздуха упала на пару градусов.

— Чёрная вода, — прошептала первая, и в её голосе появился настоящий, неподдельный страх, — Она приходит ночью: чёрная, тяжёлая и мёртвая. Она несёт с собой тьму, вонь и запах гнилой земли. Чёрная вода опасна для людей и для нас тоже. Она забирает разум и волю. Мы теряем сестёр.

— Теряете?

— Три, — горько прозвучало откуда-то сбоку.

Я повернулся, говорила рыжая, та самая, что поначалу шипела на меня.

— Три? — переспросил не совсем понимая.

— Да. Три сестры ушли в чёрную воду и не вернулись. Мы иногда слышим их голоса из глубины. Они зовут нас, но это уже не они.

Мне стало холодно, по-настоящему холодно, несмотря на тёплое утреннее солнце.

Что здесь вообще творится?

Эх, как же не хотелось влезать во всё это дерьмо, своего хватало за глаза за уши, но и оставить русалок на погибель, я тоже не мог.

— Постараюсь вам помочь — пообещал я, — Мы разберёмся с чёрной водой.

Первая русалка посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом, потом чуть кивнула.

— Верим, — сказала она, — Стефания тоже помогала, может, внук не хуже.

— Постараюсь соответствовать. Значит вы говорите, ночью?

— Да.

— Значит приду на днях, ждите.

— Береги чешую, — добавила она, погружаясь обратно в воду, — Она живая, не клади на железо, не суши на огне, заверни в мокрую ткань, так лучше сохранится.

— Понял.

Русалки одна за другой бесшумно и плавно, уходили под воду. Последней оставалась самая первая. Она уже почти целиком ушла под водную гладь, когда вдруг остановилась и подняла голову.

— Кромешник?

— Да?

— Есть ещё кое-кто, кто хочет с тобой поговорить.

— Кто? — поинтересовался я, но русалка не ответила, полностью исчезнув в реке.

Вода сомкнулась над ней без единого звука.

Я стоял на берегу, глядя на спокойную поверхность реки, и чувствовал, как сердце колотится в рёбра. Русалки ушли, но я продолжал ждать и дождался.

Вода посередине заводи начала подниматься, будто со дна вверх шёл мощный поток. Столб воды рос, ширился, приобретал форму, и я с нарастающим беспокойством наблюдал, как из речной глубины поднимается нечто огромное.

Сначала показалась голова. Круглая, лысая, размером с хороший арбуз, покрытая зелёной, скользкой кожей. Потом разглядел немного приплюснутое, лицо с огромным жабьим ртом, вывернутыми ноздрями и выпуклыми, глубоко посаженными глазами цвета донного ила. Из-под нижней губы свешивалась длинная, спутанная борода из водорослей и тины. На голове, вместо волос, росли те же водоросли, перемешанные с ракушками и мелкими камешками.

Существо поднималось выше, и я увидел широкие, как у борца-тяжеловеса плечи, покрытые толстым слоем мха и чешуи. Грудь у существа была бочкообразная, руки длинные, с перепончатыми пальцами, оказались упёртыми в бока.

Водяной, а это был именно он, встал на дне, благо заводь была ему по пояс. Вода плескала вокруг его живота,

— Ну-ка, ну-ка, — пробасил водяной низким, утробным голосом, который казалось шёл не из его глотки, а откуда-то из глубин толстого брюха, — Кто тут у нас объявился?

Выпуклые глаза уставились на меня с таким выражением, с которым рыбак рассматривает неожиданно попавшегося на крючок сома.

— Здравс твуйте, — произнёс я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — Я Алексей, Кромешник.

— Знаю, кто ты, — фыркнул водяной, и из его ноздрей вылетели две струйки воды, упавшие обратно в реку с негромким плеском, — Девки мои рассказали, говорят песни красиво поёшь.

— Стараюсь.

— Стараться мало, уметь надо, — водяной подплыл ближе к берегу, и от его движения по заводи пошла волна, едва не замочившая мне ноги, — Что-то ты мелковат, Кромешник.

— Какой есть, — пожал плечами.

— Хм-м, — он склонил голову, разглядывая меня с разных сторон. Шея водяного при этом вывернулась под неестественным углом, больше, чем позволяла человеческая анатомия, впрочем, находящееся напротив меня существо человеком не было. Голова его повернулась на девяносто градусов, так что я на мгновение увидел затылок, заросший мелкими ракушками и тиной, а потом вернулась в прежнее положение с негромким влажным хрустом, — Много я слышал о твоей бабке, захаживала она к моему соседу, Силычу, который на Клязьме сидит. Толковая была женщина, умела и словом договориться, и силой надавить, когда требовалось. А один раз лично сам встречался. Давно это было, ещё когда люди по реке на барках ходили. Она мне тогда помогла бобровую запруду снять, что течение портила. Я ей за это щучью икру дал, непростую, заговорённую, от любой хвори спасала. Теперь вот с её внуком лично познакомился.

— Рад знакомству, — произнёс вежливо.

— Рад он, — хмыкнул водяной и сел прямо в воду, при этом её уровень в заводи заметно поднялся, едва не перехлестнув через край берега, так как туша у хозяина реки была внушительная, — Ладно, давай к делу. Чешую ты получил, молодец, девкам угодил, а девкам моим угодить непросто, уж поверь. Они многих глупцов на дно утаскивали, а тут сами подарок вручили, но у меня к тебе другой разговор.

— Слушаю.

Водяной посерьёзнел. Его жабья морда, до того выглядевшая почти комично, вдруг стала грозной. Выпуклые глаза потемнели, из болотно-жёлтых сделавшись почти чёрными, борода из водорослей встопорщилась, словно наэлектризованная. Даже вода вокруг него изменилась, сделалась темнее, холоднее, а по поверхности побежала мелкая рябь, хотя ветра не было и в помине.

— Чёрная вода, — произнёс он, и в его голосе зазвучала злость, — Девки тебе рассказали?

— Рассказали.

— Так вот, послушай меня, Кромешник, и послушай внимательно. Чёрная вода отравляет мою реку. Мою! Ту, которую я хранил пятьсот лет! Я помню эту реку, когда она была чистой, как слеза младенца, когда осетры шли на нерест косяками, такими, что дно не видать, когда бобры строили плотины в три человеческих роста, а сейчас рыба дохнет, раки уходят, водоросли гниют на корню. Три русалки мои пропали самые лучшие, сильные, самые красивые! Я чуть рассудком не двинулся, когда их голоса из глубины услышал! Они звали меня, Кромешник, звали из-под чёрной воды, но когда я нырнул за ними, там уже никого не было, только тьма и холод, такой, что даже мне, речному духу, кости свело.

Он ударил кулаком по воде, и по заводи прокатилась волна, которая на этот раз всё-таки окатила мне берцы. Брызги были ледяные, хотя стоял разгар лета.

— Это длится уже полгода, — продолжил водяной, тяжело дыша. Его широкая грудь ходила ходуном, жабры на шее раздувались и опадали, — Каждую ночь чёрная вода поднимается из расщелин на дне и отравляет всё, чего касается. Она не просто ядовитая, она мёртвая, понимаешь? В ней нет жизни. Я пробовал перекрыть ходы, заваливал камнями, плотины ставил из дёрна и коряг, всё бесполезно! Она камни разъедает, как кислота. Коряги за ночь в пыль рассыпаются, и эта гниль поганая всё равно просачивается! — водяной выдохнул, и его борода опала, вяло повиснув вдоль необъятной груди, — Я не могу победить эту дрянь, просто не знаю как, — глухо произнёс он, и в голосе водяного послышалось то, чего я никак не ожидал услышать от древнего речного духа.

Это было самое настоящее отчаяние. Проживший не одно столетие хозяин реки, существо, способное утянуть на дно лодку с людьми одним движением пальца, сидел передо мной, сгорбившись, и выглядел как старик, у которого отнимают дом.

— Надо для начала понять, что такое чёрная вода. Откуда она берётся, что собой представляет.

— Помоги мне, Кромешник, — произнёс водяной, — И я помогу тебе. Сделаю всё, что в моих силах, — он стукнул себя перепончатой ладонью в грудь, от чего звук получился гулким, как удар по мокрому барабану, — Я могу многое. Река — это сила, это тысячи тонн воды, и вся она подчиняется мне, но мне нужно, чтобы кто-то перекрыл источник этой дряни, перекрыл навсегда, не камнями и корягами, а так, чтобы больше никогда эта дрянь никогда не попала в мою реку.

— Сделаю всё возможное, — кивнул в ответ, — но мне понадобится время на подготовку. Нужно собрать сведения, возможно, обратиться к знающим людям.

— Постарайся побыстрее, — покачал головой водяной, — Чёрная вода приходит всё чаще, ещё месяц, может два, и моя река умрёт. А когда умрёт река, умрут русалки, умру я, рыба, деревья на берегу, даже люди, которые пьют эту воду.

Выругался себе под нос. Не было печали…

По любому придётся впрягаться, нельзя допустить, чтобы погибли люди.

Я тяжело выдохнул, понимая, что, если ничего не предпринять, произойдёт катастрофа, ведь на берегу реки стоят деревни, здесь расположены дачные посёлки, детские лагеря, тысячи людей, которые в итоге могут пострадать, и никакая санэпидемстанция не сможет определить природу отравления воды, ведь причина заражения явно не из тех, что описаны в учебниках по экологии.

— Я понял. Постараюсь уложиться в неделю.

— Неделя? — водяной прищурился, оценивающе глядя на меня, словно пытался определить, блефую я или действительно способен справиться в такой срок, — Пусть будет так. Что ты хочешь за свою помощь?

— Поговорим после того, как я решу вашу проблему.

Я уже знал, какую плату потребую. Водяной с русалками должны будут примкнуть к нам в борьбе с Чернобогом. Речной дух, контролирующий целую реку, и его русалки — это серьёзная сила, которая может пригодиться в грядущем противостоянии, но озвучивать это сейчас не стоило.

Хозяин реки посмотрел на меня ещё несколько секунд, потом фыркнул, выпустив из ноздрей две струйки воды.

— Хорошо, внук Стефании, — пробурчал он, — Бабка твоя слово держала, никогда никого не обманывала, авось и ты в неё пошёл, — водяной начал погружаться обратно в воду, медленно, по сантиметру: сначала скрылась грудь, потом плечи, потом подбородок, — Если что-то понадобится, приходи и позови меня. Не обязательно к этой заводи, к любому месту на моей реке. Я услышу.

— Погоди! Как тебя зовут, водяной? — успел спросить я прежде, чем он полностью ушёл на дно.

Хозяин реки остановился, над поверхностью остались только глаза — выпуклые, жёлтые, с вертикальным зрачком. Они моргнули, и водяной приподнялся ровно настолько, чтобы рот оказался над водой.

— Тихон, — пробасил он, — Тихон меня кличут. Запомни это имя, Кромешник.

Водяной фыркнул в последний раз и скрылся на глубине. Вода сомкнулась над ним с тяжёлым, басовитым бульком, по поверхности пошли широкие, медленные круги, и через минуту заводь выглядела так, будто никакого водяного здесь никогда не было.