Будильник сработал в три пятнадцать, как и было задумано.

Я открыл глаза, несколько секунд пялился в потолок, не понимая, кто я, где я и зачем вообще поставил будильник на такую рань, а потом память включилась, как прожектор в тёмной комнате, и я рывком сел.

— Русалки, река, чешуя для Яганны, — выдал мозг.

В квартире было тихо. Из комнаты Варьки не доносилось ни звука, обе девочки, большая и маленькая, спали крепко. Каркуша тоже молчала, значит, сидела на своём насесте и видела вороньи сны, если, конечно, вороны-проводники вообще видят сны.

Я встал, бесшумно оделся в темноте, натянув старые карго-штаны, плотную рубаху с длинным рукавом и разношенные берцы, которые не жалко было утопить в грязи. Сунул в карман складной нож, потому что после вчерашних приключений зарёкся выходить из дома безоружным. Посох взял тоже, на этот раз без колебаний.

— Кар? — тихо донеслось из комнаты, когда я проходил мимо.

— Спи, — шепнул в ответ, — Сегодня ты остаёшься с Варей и Еленой, охраняй.

— Кар, — недовольно, но покладисто отозвалась ворона.

На кухне оставил записку на столе:

— Уехал за город, вернусь к обеду. Не волнуйтесь. А., — подумал и дописал, — Варе завтрак в холодильнике, второй контейнер сверху. Каркуше дай мясо, оно порезано, стоит в миске на балконе, — а потом ещё добавил, — Лена, спасибо.

За что спасибо, не уточнил, сама разберётся.

Вышел из подъезда в предрассветную мглу. Москва в половину четвёртого утра, это совершенно другой город: ни людей, ни машин, только редкие такси, как жёлтые призраки, скользящие по пустым улицам. Воздух был сырым и прохладным, пахло тополиной листвой, бензином и чем-то неуловимо свежим.

Хорошо-то как, — пробормотал себе под нос.

Мой автомобиль стоял там, где я его оставил, покрытый тонким слоем утренней росы. Я забросил посох на заднее сиденье, завёл двигатель и выехал со двора.

Ещё вчера, пока сидели у Гранатова, я прикидывал, куда лучше податься. Мне нужна была река, причём не абы какая, а такая, где могли обитать русалки: достаточно глубокая, достаточно тихая и далёкая от человеческих глаз. Москва-река отпадала сразу, она была слишком грязной и людной. Русалки, если верить бабкиному дневнику, предпочитали чистую проточную воду, тихие заводи, места, где растёт камыш и водяные лилии, где дно песчаное или илистое, но не загаженное бетоном и промышленными стоками.

Выбор пал на Пахру, небольшую речку в Подмосковье. Я бывал там когда-то давно, ещё до женитьбы, ездил с приятелями на шашлыки. Помнил, что есть одно место, где река делала изгиб, образуя тихую заводь, окружённую ивами и ольхой. Там было глубоко, берег спускался полого, а в воде росли кувшинки. Идеальное место для русалочьего омута, если они, конечно, вообще, водились в подмосковных реках.

Я вырулил на МКАД, почти пустой в это время суток, и погнал на юг. Навигатор показывал сорок минут до точки, но с учётом пустых дорог я рассчитывал добраться быстрее.

Пока ехал, думал.

О русалках я знал не так уж много. Одна встреча с ними на реке близ Тумановки не считается. Бабка же в своём дневнике отвела им целых двенадцать страниц, что по её скупым стандартам было немало. Русалки, это существа водные, но не рыбы, а нечто среднее между духами воды и перевоплощёнными душами утонувших девушек. Впрочем, бабка тут же делала пометку, что это упрощённое представление, и что не все русалки были когда-то людьми. Некоторые являлись порождениями самой воды, и были стихийными сущностями, обладающими разумом, совершенно чуждым человеческой логике.

Главное правило с русалками, не заигрывать, не смотреть в глаза слишком долго, не принимать подарков, не слушать песен и ни при каких обстоятельствах не заходить в воду глубже, чем по колено.

Бабка писала это размашистым, ломаным почерком, а рядом, на полях, красными чернилами было приписано: — помни, русалки не злые и не добрые, они сама суть воды, а вода течёт по проторенному руслу.

Мудрая была женщина, жаль, что я практически не знал её при жизни.

О чешуе бабка тоже писала, но скупо. Русалки иногда меняли чешую, как змеи меняют кожу. Сброшенная чешуя ценилась на вес золота в ведьмовских кругах, из неё варили зелья, делали амулеты, использовали в ритуалах. Получить чешую можно было двумя способами: найти сброшенную самостоятельно или попросить русалку отдать её добровольно. Второй способ был предпочтительнее, потому что добровольно отданная чешуя сохраняла намного больше силы.

Проблема в том, что русалки ничего не давали просто так. Им всегда нужно было что-то взамен, и далеко не всегда их запросы укладывались в рамки человеческого понимания.

Яганна, когда выдвигала это условие, хитро усмехалась. Она прекрасно знала, что достать чешую задача нетривиальная.

Ну что же, проверим.

Свернул с трассы на просёлочную дорогу, и асфальт тут же сменился грунтовкой, раскисшей после недавних дождей. Машину начало потряхивать на ухабах, подвеска стонала, и я мысленно поблагодарил себя за то, что выбрал для поездки свой старый, побитый жизнью автомобиль, а не взял такси.

По обеим сторонам дороги потянулись поля, за которыми виднелась тёмная полоса леса. Небо на востоке начало светлеть, бледная полоса зари лизнула горизонт, но до рассвета было ещё далеко. В низинах стелился плотный, молочно-белый туман, похожий на разлитое молоко.

Через двадцать минут тряски по грунтовке, навигатор уверенно сообщил, что я прибыл, но пришлось проехать ещё метров триста, пока не я нашёл знакомый поворот к реке. Здесь когда-то была парковка для рыбаков и отдыхающих.

Заглушил двигатель.

Я опустил стекло и прислушался: пели птицы, в траве стрекотал кузнечик, последний ночной, ещё не сдавшийся утру, а за деревьями, совсем близко, слышался мерный, ленивый плеск воды.

Я вышел из машины, потянулся, хрустнув позвонками, и огляделся. Парковка была пуста: ни рыбаков, ни отдыхающих, ни палаток, только я, мой автомобиль и предрассветная тишина.

Забрал с заднего сиденья посох и прислушался к ощущениям. Привычное покалывание в кончиках пальцев, лёгкий гул в висках, а это значило, что чуйка работала, сканируя окружающее пространство, как живой радар.

Ничего опасного пока не было.

Я двинулся к реке по узкой тропинке, протоптанной сквозь высокую траву. По обе стороны рос иван-чай, высокий, по пояс, с раскрытыми розовыми кистями, которые ждали солнца. Пройдя ещё немного, вышел на берег.

Река была красивой, по-настоящему красивой: живой, настоящей, дышащей. Пахра здесь делала плавный изгиб, образуя широкую заводь, метров тридцать в поперечнике. Вода была тёмной, почти чёрной в предрассветных сумерках, но при этом прозрачной, на дне, у самого берега, я разглядел песок и камешки. Противоположный берег зарос ивами, их длинные ветви свешивались до самой воды. На поверхности плавали кувшинки, листья которых блестели от влаги. Посередине заводи торчала коряга, похожая на руку, тянущуюся вверх.

Над водой стелился туман, который двигался не так, не рассеивался равномерно, а клубился, перетекал из стороны в сторону, словно кто-то направлял его, как пастух направляет отару.

Я нашёл ровное место на берегу, расстелил старую куртку, которую захватил из машины, и сел, положив посох поперёк коленей. Сидеть удобно, ноги полусогнуты, спина ровная, руки свободны. Позиция, из которой можно быстро вскочить, если что-то пойдёт не так.

Из рюкзака достал то, что приготовил заранее: маленькое зеркальце в серебряной оправе и льняной мешочек с солью. Бабка писала, что русалки любят зеркала, а соль — это универсальная защита, которая работала против большинства водных духов да и вообще, всей нечисти, которая проявляет агрессию.

Положил зеркальце на край куртки, лицевой стороной к воде, и стал ждать.

Время тянулось медленно.

Небо продолжало светлеть. Полоса зари расширилась, окрасив горизонт в бледно-розовый цвет. Птицы просыпались одна за другой, наполняя воздух разноголосым щебетом. Туман над водой стал тоньше, но не рассеялся, наоборот, уплотнился в нескольких местах, образуя что-то вроде столбов.

Я следил за ними боковым зрением, стараясь не смотреть прямо. В дневнике Стефании было написано, что русалки чувствуют взгляд человека и прячутся от тех, кто пялится в упор. Нужно смотреть мимо, как бы невзначай, краем глаза.

Первый знак появился через полчаса.

Вода у ближнего берега зарябила, но не от ветра, его не было, просто пошла мелкими, концентрическими кругами, как будто кто-то снизу коснулся поверхности кончиком пальца. Круги разошлись и затихли.

Через минуту это повторилось ещё раз, но уже чуть левее, ближе к зарослям камыша.

Я сидел неподвижно, контролируя дыхание. Правая рука расслабленно лежала на посохе, левая — на колене. Выражение лица старался держать нейтральным, без угрозы и без страха.

Третья рябь прошла по воде совсем близко, в двух метрах от берега, а потом поверхность вздулась, и из воды показалась голова.

Сначала я увидел длинные, мокрые, зелёно-чёрные волосы, которые разметались по поверхности воды, как водоросли. За ними показался высокий и бледный лоб, а потом глаза.

Они были большими и красивыми, но необычными, с радужкой цвета болотной воды, с золотыми крапинками. Зрачки оказались вертикальными, как у кошки, но при этом взгляд был не хищный, а скорее любопытный и настороженный.

Русалка поднялась чуть выше, и я увидел острый подбородок, тонкие губы, бледную, почти прозрачную кожа с едва заметным зеленоватым отливом. На шее и за ушами поблёскивали мелкие, перламутровые чешуйки, которые переливались в утреннем свете.

Она была по-настоящему, нечеловечески красивая, и именно поэтому, жуткая, потому что такая красота нес смотрелась естественно.

Рядом с Тумановкой тоже обитали русалки, но они почему-то были немного другие, впрочем, тогда детально разглядеть хвостатых обитателей речки мне не дали берендеи.

— Доброе утро, — произнёс я ровным голосом, глядя не в глаза, а чуть ниже, на переносицу, — Я пришёл поговорить. Без злого умысла, без оружия в руках, — чуть двинул ладонью на посохе, показывая, что не сжимаю его, — Просто поговорить.

Русалка не ответила. Она продолжала смотреть на меня своими огромными глазами, её вертикальные зрачки то расширялись, то сужались, как у кота, играющего с добычей.

Потом она медленно, очень медленно наклонила голову набок, и я услышал тихий, мелодичный звук, нечто среднее между смехом и журчанием ручья.

— Ч-ч-человек-к-к, — прошелестело над водой, — Ч-ч-человек-к пришёл-л-л…

— Пришёл, — подтвердил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — Меня зовут Алексей, я Кромешник.

Вертикальные зрачки расширились. Русалка поднялась чуть выше, и я увидел бледные плечи с тем же зеленоватым отливом, покрытые россыпью чешуек. Ниже, под водой, мелькнуло нечто длинное и гибкое, похожее на хвост.

— Кромешник, — повторила она, словно пробуя слово на вкус, — Кромешник ходит по грани. Кромешник видит мёртвых. Зачем Кромешник пришёл к живым водам?

Хороший вопрос, а главное грамотно сформулированный. Бабка писала, что русалки не глупы, просто мыслят иначе, чем люди. Их логика текучая как вода, обходящая препятствия, всегда находящая путь наименьшего сопротивления.

— Мне нужна чешуя, — ответил прямо, без уловок, — Русалочья чешуя, отданная добровольно

В ответ прозвучала тишина. Русалка смотрела на меня, не мигая. Вода вокруг неё замерла, будто река задержала дыхание.

Потом она рассмеялась.

Смех был как перезвон стеклянных колокольчиков, упавших в воду. Красивый и пугающий одновременно, потому что в нём слышалось нечто первобытное и нечеловеческое.

— Чешуя-я-я, — протянула русалка, и её губы разошлись в улыбке, открывая ряд мелких, острых, идеально белых зубов, которых было больше, чем у человека, — Ты просишь часть нашего тела?

— Да.

— Знаешь? — она склонила голову в другую сторону, и мокрые волосы переместились, скользнув по поверхности воды, как живые змеи, — Просто так никто ничего не даёт. За чешую нужна плата. Ты готов её принести?

— Назови цену.

— Цену?

— Не мы назовём, река назовёт, но прежде…

Она мгновенно нырнула, сделав это без брызг и без звука, просто ушла вниз, как будто её никогда и не было. На поверхности осталась только рябь и мокрый след на листе кувшинки.

Я выждал секунду, две, пять, а потом рябь пошла со всех сторон.

Из воды поднялись ещё пять голов, нет, шесть… семь. Я потерял счёт, потому что они появлялись одна за другой, бесшумно и одновременно, будто невидимый дирижёр махнул палочкой.

Десяток русалочьих голов торчали из воды, окружая заводь полукольцом. Все они были похожи на первую, но при это абсолютно разные: у одной волосы оказались не зелёно-чёрные, а рыжие, как медь; у другой — серебристо-белые, почти седые; у третьей — тёмно-синие, с фиолетовым отливом. Глаза у всех были одинаковые, с вертикальными зрачками, и все они были направлены на меня.

Чуйка взвыла сиреной.

— Вот ведь… бабушку Стефу, — пробормотал сквозь зубы.

Самообладания мне, однако, хватило, чтобы не вскочить и не схватиться за посох обеими руками. Естественно, призраков я выпускать не собирался, но он и сам по себе являлся неплохим оружием. Вместо этого я спокойно, демонстративно медленно поднял обе ладони и развёл их в стороны, показывая, что в руках ничего нет.

— Я пришёл один, — повторил громче, — Без злого умысла, прошу о разговоре.

Русалки переглянулись и обменялись взглядами.

Первая русалка, та, что заговорила со мной, снова поднялась из воды. Теперь она была ближе, в полутора метрах от берега. Я видел, как капли стекали по её плечам и шее, как поблёскивали чешуйки на коже.

— Кромешник хочет чешую, — произнесла она.

— Хочу, — подтвердил я.

— Тогда войди в воду, — произнесла русалкя, и её улыбка стала шире.

— Нет, — ответил без паузы.

Улыбка дрогнула, вертикальные зрачки сузились.

— Нет-т-т?

— Нет, в воду я не войду. Буду вести переговоры только отсюда, с берега.

По поверхности воды пробежала дрожь, словно я сказал что-то оскорбительное. Несколько русалок опустились чуть глубже, только глаза остались торчать над водой. Одна, та, что с рыжими волосами, негромко зашипела, обнажив зубы.

Первая же не изменилась в лице, только наклонила голову чуть ниже, и мне показалось, что в её взгляде промелькнуло уважение, а может, разочарование. С русалками поди разбери.

— У-у-мный, — протянула она, — Но, если не войдёшь в воду, как заберёшь чешую? Она в воде, мы в воде-е-е и на сушу не выходим.

С этим я мог бы поспорить, но не стал.

— Я могу подойти ближе, — предложил осторожно, — К самой кромке, но ноги останутся на берегу.

Русалки снова обменялись взглядами. Рыжая перестала шипеть, но смотрела на меня по-прежнему недружелюбно.

— Хорошо, — усмехнулась первая, — Но прежде назови плату. Что дашь за нашу чешую-ю-ю?

Вот он, ключевой момент. Я подготовился к этому вопросу, но всё равно почувствовал, как сжалось что-то внутри. Бабка писала, что русалки могут попросить что угодно: от пряди волос до первого крика новорождённого, от ночи любви до десяти лет жизни. Их запросы были непредсказуемы, иррациональны и часто казались бредовыми, но всегда имели глубокий смысл для самих русалок.

— Я могу предложить песню, — начал я.

Все русалки вытянулись из воды чуть повыше. Интерес вспыхнул в дюжине глаз одновременно.

— Песню? — протянула первая, — Какую?

— Ту, которую мне пела мама в детстве, колыбельная. Она очень старая, может быть древнее вашей реки, а ещё она поётся на языке, который я сам не до конца понимаю, но помню наизусть, каждое слово.

Да, мама у меня была не простая, хоть и не получила дар, но невеждой не являлась. Она очень много знала и в своей ненавязчивой манере пыталась меня хоть чему-то научить, словно чувствовала, что потом будет поздно.

Забавно, что я решил обменять чешую на песню, ведь именно песня всегда являлась главным оружием русалок, а ещё гипноз, кстати, они пытались его применить на мне, но безуспешно. Каждый раз, когда русалки пытались завладеть моим сознанием, татуировки на теле вспыхивали, сбрасывая начинающее овладевать мной наваждение.