Столица Народного Союза и республики Вендия город Светлоградово

— …И теперь, когда наши страны перестали смотреть друг на друга сквозь прицелы орудий, матери этих юношей… — пухлая ладонь замсекретаря Народно-Революционной партии по идеологии Слободара Ежвана указала на строй курсантов светлоградовского училища небесного флота, — никогда не заплачут по своим безвременно погибшим сыновьям!

— Водички хотите? — молоденькая журналистка протянула бутылку минеральной зашедшемуся в кашле редактору «Рассвета». Радо с удовольствием отхлебнул, поблагодарил девушку и вытер слезящиеся глаза. Кашлял он в героической попытке сдержать хохот. Интересно, не стоит ли где-то здесь в оцеплении бравый сержант Осрич? Он точно оценит столь пафосную речь из уст любителя мальчишеских попок, которому бил морду при облаве в борделе Ханракиса! Ну и неудачно упавший с лошади товарищ Яншич, которого подменил Ежван, наверняка тоже проникся бы. Небось сам же извращенца и отмазал, а потом сделал своей правой рукой. Явно в расчёте, что столь замаранный чиновник будет абсолютно послушен спасителю и никогда его не подсидит.

Церемония передачи орлеанцам отправляемых на слом кораблей оказалась чудовищно тоскливой и больше всего походила на похороны. Да и сами корабли напоминали изувеченные трупы — пустые оси воздушных винтов навевали мысли о ногах с отрезанными ступнями, а дыры на месте орудий в башнях и казематах глядели на мир, словно глазницы с вырванными очами…

Какой образ получился! Нишич срочно вписал удачные строки в блокнот и принялся оглядывать собравшихся — вдруг кто-то интересный заявится? Высокое начальство во главе с пятым вождём Народного Союза Младо Грдамичем. Жена вождя Ирида, со своей вечно натянутой улыбкой — зла, поди, что картина, в которой она сыграла боевую подругу маршала Кордича, провалилась. Не помог и душещипательный финал, в котором партизаны, рванув на хинтерландские пулемёты с вилами и дубинами, супостатов наголову разбили. Само собой, в основном молитвами идущего в первых рядах священника, хотя служители божьи у партизан только в конце войны кое-где появились. Подавляющее большинство либо смиренно сидело по приходам, либо окормляло не слишком многочисленные лесные отряды сторонников монархии.

Зато сейчас на площади перед главным военным небесным портом бородачей в рясах немало. Впрочем, по сравнению с прочими всё равно горстка. Кого тут только нет! Иностранные дипломаты, генералы с адмиралами, горожане, свезённые с институтов и заводов, школьники всех возрастов и, конечно, замершие квадраты военных. Отдельно, в нижнем ряду главной трибуны, восседали заслуженные пенсионеры. И среди них багроволицый, лысый, как колено, толстяк с вычурной дубовой тростью.

Тринадцать лет назад третий лидер державы Неманя Хрноевич был свергнут и отправлен на дачу выращивать георгины, а теперь он снова на почётной трибуне. И не только гордо восседает, но воспет с самого верха. Из отзвучавшей в начале церемонии речи Грдамича стало понятно: уведя флот с неба Джалны и позволив уммаханским фанатикам растерзать союзную Джамхиру, Хрноевич отнюдь не струсил! Напротив: он проявил истинную государственную мудрость и тем самым избавил мир от новой кровавой войны!

Взгляд Радо скользнул дальше. В строю застыли армейцы, флотские, авиаторы, курсанты, на которых облизывался Ежван, и среди них… Не может быть! Кто у них начальник училища? Контр-адмирал Голуб? Вроде приличный мужик и болтать не станет. Завтра он его непременно навестит, а сейчас пора швырнуть в это сонное болото булыжник поздоровее. Вот, кстати, и он на трибуну поднимается!

Времени на раздумья и вправду не оставалось — к микрофону подошёл Зленовац, и по толпе прошёл недоумённый шёпот. Среди чиновников в светлых летних костюмах и флотских в белой парадной форме товарищ Горан, с его чёрной траурной тройкой, смотрелся скорбным вороном, несущим весть о грядущих бедах.

— Войны, сотрясавшие мир в прошлых столетиях, унесли неисчислимое множество жизней. — Зленовац начал выступление тихо, проникновенно и даже с лёгкой грустью. — Когда наш флот шёл к Джалне, я инспектировал школу на базе в Тавалоге и встречался с жёнами и матерями тех, кто тогда стоял у корабельных орудий. Ни одна из них и помыслить не могла удержать мужа или сына от выполнения долга, но каждая жаждала увидеть его живым.

Нишич мысленно поаплодировал, но не оратору, а его тёще. Отметив сотый день со смерти мужа, Радмила словно стряхнула с себя оцепенение и, к удивлению мужчин, решила поучаствовать в написании речи. Идею обратиться к тому дню, когда будущий зять впервые переступил порог адмиральской квартиры, подала именно её хозяйка.

Публика расслабилась, и даже Хрноевич благостно улыбнулся, но внезапно голос от микрофона лязгнул броневой сталью.

— Мечтая о мире, нельзя забывать, какую цену мы за него заплатили! Когда я был молодым, как эти дети, — элегантное движение рукой в сторону курсантских рядов, — и даже в дни детства моего старшего сына к нашим школьникам приходили ветераны Второй великой войны. Последний из них скончался в прошлом году. Его смерть, к нашему великому стыду — и лично к моему тоже, — прошла незамеченной.

Они не родились героями из древних сказок. Обычные люди — рабочие, крестьяне, инженеры, врачи. Чьи-то дети, мужья и жёны, отцы и матери, а порой и деды.

Хотел ли кто-нибудь из них убивать и умирать? Нет, но все понимали: иного выхода в те дни не оставалось. Не было его и у скромного сельского учителя Брезана Кордича, когда он с четырьмя десятками соратников выступил против оккупантов и провозгласил себя командующим освободительной армией. Не зная, что закончит свой поход маршалом и вождём крупнейшей мировой державы.

Товарищ Кордич никогда не думал о военной карьере. Не его вина, что империя прогнила до основания. Что ничтожные потомки Караджера и Дракана Могучего превратили её в поместье для собственных утех. Что вендский флот превратился в свалку ржавого хлама и, несмотря на героизм экипажей, погиб в небе над Рангстаадом. Что армия оказалась небоеспособна и после высадки первых вражеских десантов рухнула, подобно карточному домику. Кордич не отвечал за бездарность и преступное бездействие выродившейся императорской камарильи, но он пошёл в бой и победил!

Хочется верить, что та война была действительно последней для нас, а джамхирские события — последней войной человечества. Однако не стоит забывать, что тогдашнее пренебрежение обороной со стороны империи Караджеровичей обернулось её оккупацией, разорением и миллионами смертей наших соотечественников.

Зленовац на мгновение прервался. Тишина на площади стояла такая — казалось, комар пропищит, и все услышат. Грдамича аж перекосило, а Хрноевич из багрового стал тёмно-фиолетовым, словно баклажан. Радо даже понадеялся, что старую сволочь наконец удар хватит.

— Всё имеет свою оборотную сторону, и стремление к миру любой ценой — тоже. Пусть история нашей великой страны послужит предостережением нам и нашим потомкам. «Если ты не слышишь рёв медведя, всё равно не забывай дома рогатину!» — говорили древние венды, и жизнь подтвердила их правоту. Самые прекрасные соглашения навсегда останутся пустой бумажкой, когда они не подкреплены мощью орудий!

Площадь взорвалась овациями. Бешено хлопали светлоградовцы за оцеплением, ветераны на трибуне. Аплодисменты перекинулись на задние шеренги солдат и грянули штормовой волной от края до края. И по всему Народному Союзу, а потом по Лиге мирного неба и Джалне — радиостанции работали в прямом эфире и передавали все выступления немедленно. Покойный маршал Кордич со своей наспех отремонтированной радиостанцией о таком мог только мечтать.

Задыхающийся от злобы Грдамич поманил пальцем подобострастно склонившегося Ежвана.

— Передай Яншичу… Чтобы завтра же… Чтобы его даже дворником не взяли… Даже говно из канализации качать!

Приближённый главного идеолога угодливо кивал. Он хорошо помнил, что именно Зленовац был претендентом на должность, которая в итоге досталась ему — и кто мог поручиться, что завтра карты не лягут иначе? Зато теперь точно всё: начальственный пинок в задницу конкурента навсегда вышибет его на политическую свалку!

Мысль о заднице поневоле потянула за собой воспоминание об округлых ягодицах студента Института истории революции, научным руководителем которого товарищ Слободар благосклонно согласился стать. Ладно, делу время — потехе час! Теперь главное добить товарища Горана, а затем и его прихвостней. Особенно волосатого редактора «Рассвета», который тогда был у Рухима и с того дня всегда смотрит на него с особо мерзкой ухмылкой. Вон, опять какую-то пакость строчит!

Радо действительно уткнулся в блокнот, но писать о товарище Ежване и не думал. Краем уха слушая выступления, — едва ли будет ещё что-то интересное, но вдруг? — он набрасывал куски грядущей статьи об отправленных на слом небесных гигантах.

«Линейный корабль “Вендия” умрёт не рождённым, как младенец, выскобленный из чрева матери. Вместе с ним погибнут его братья: “Неврида”, “Тогтарея” и “Хонор”. Конструкторы спроектировали мощнейшие линкоры, превосходящие любой вражеский корабль. Металлурги отлили неуязвимую броню и всесокрушающие пушки. Машиностроители собрали двигатели, на которых стальные громады могли мчаться, подобно атакующим соколам. Сотни тысяч людей трудились над тем, чтобы наш флот больше никогда не изведал позора разгрома, как сто лет назад в небе Рангстаада, и бегства, как двенадцать лет назад над Джалной. Из сердец врагов исчез страх, и теперь они вздохнут спокойно. Ни разу не вступив в бой, бессильные гиганты пойдут в плен, где их расчленят под издевательские усмешки политиканов и торжествующий визг газетчиков. Говорят, хозяин одного из кабинетов, где вершатся судьбы мира, обратил внимание на имена казнимых. Зная толк в символах и знаках, он указал, что каждый из них назван в честь одной из республик Народного Союза. И поднял бокал, за то, чтобы все они погибли вслед за убиваемыми кораблями».

Как и в прочих своих передовицах, Радое дал волю поэтической фантазии, и на сей раз почти угадал. Патриарх семьи Оназисов, достопочтенный Белацель, действительно вскоре после подписания договора о сокращении армий и флотов поднял бокал. Но не за чью-то смерть, а всего лишь за здоровье и процветание своего старого партнёра — величайшего из банкиров Амшеля Канариса, который как раз отмечал своё 80-летие. Пить за гибель четвёрки линкоров Народного Союза он не собирался. О грядущей судьбе списанных кораблей старец знал от восседающего рядом внучатого племянника Натаниэля несколько больше, чем скорбящий по ним газетчик.

Председатель Комитета по идеологии Народно-революционной партии появился на работе уже на следующий день после скандала со Зленовацем. Рассечённая бровь да лёгкое сотрясение мозга — не повод валяться, когда надо решать вопрос о наказании чинуши, возомнившего себя вождём недовольных реформами.

Спорить с разъярённым главой государства себе дороже, но Яншич всё же смог убедить вождя, что изгнание сделает скандалиста мучеником за идею. История с Белояном показала, что людишки страдальцев любят, а значит, к бунту на Хоноре могут добавиться волнения на Вендии. Оно нам надо?

Сошлись на том, что Зленоваца следует не выгнать, а, наоборот, повысить. Дать ему должность в союзном аппарате партии, как он и мечтал! Пусть возглавит отдел рабочего движения, сменив там нынешнего дряхлого председателя. Бедолага целыми днями дремлет, а жалобы трудящихся разбирать-то надо! Вот дурак Горан ими до пенсии заниматься и будет.

Теперь предстояла куда более приятная беседа. Помощник по безопасности, отставной гэбэшный полковник Даян Ранковац принёс протоколы допроса пойманного на Хоноре террориста. И заявил, что придумал, как использовать его в интересах идеологического комитета.

Яншич открыл папку с документами, поправил сползшие на нос старомодные роговые очки, задел пластырь на брови, поморщился…

— Сильно расшиблись? — участливо спросил Ранковац.

— Как говорят старые альрамеи — не дождётесь! — пошутил начальник и углубился в чтение. — Так… Сын одного из главарей союза «Сполох» Тышкана Прежильна… Неплохо, можно поторговаться с папашей. Группы состояли из боевиков военного крыла «Сполоха»… Въехали под видом туристов… Командовал лично Анрац Мацевич?! Однако! Ваших бывших коллег можно поздравить! Но наш-то интерес в чём?

— Волчара матёрый! — подтвердил полковник. — Увы, его взять не удалось, а парнишка почти ничего не знал. То, что беспорядки устроили хонорские сепаратисты, и так известно. Хотелось бы иметь информацию о финансировании, только, к сожалению, папа сыночка в такие подробности не посвящал. Можно, конечно, посадить лет на двадцать или поставить к стенке, да толку будет мало. Зато для пропаганды сопляк подходит идеально. На пресс-конференции расскажет всё, что мы ему продиктуем.

— Уверены? — усомнился Яншич.

— Ручаюсь! — Ранковац вытащил из-под протокола допроса Прежильна-младшего листок со своими соображениями. — Юношу взяли со снайперской винтовкой, расследование показало, что он убил милиционера и, по меньшей мере, двоих военных — это расстрел без вариантов. А жить в девятнадцать лет очень хочется…

— Они станут всё отрицать… — Яншич снова поправил очки и усмехнулся. — Начнут говорить, что мы пытками выбили фальшивые признания из невинного ребёнка…

— Ага! Сами похитили его в Лютеции, потом привезли в Светлоградово вместе с оружием орлеанского производства и трупами ещё двоих хонорских эмигрантов, которые дитятко опознало! И, конечно, результаты баллистической экспертизы подделали! — с иронией продолжил полковник. — После такого мы устами нашего младенца можем обвинить в финансировании террористов любую страну Лиги. Лучше всего Орлеанию, там самая большая хонорская диаспора, да и Мацевич с Прежильном оттуда. Но можно и Кандиану или кого-то из влиятельных финансистов. Например, того же Оназиса, который нам столько крови попортил на Джамхире!

При упоминании Оназиса товарищ Богуслав чуть заметно нахмурился, и его собеседнику этого хватило. Хоть и со стажем агент влияния — шутка ли, почти тридцать лет назад завербован — но не профессионал. Сейчас постарается вывести достопочтенного Натаниэля из-под удара, страшась вляпаться самому.

— Полагаю, не стоит! — изобразив раздумье, проговорил шеф. — Имейся у нас реальные доказательства — другое дело. Но их нет, и ничего, кроме крайне невыгодных нам международных осложнений, подобные обвинения не вызовут.

— Похоже, я неисправим! Вечно не учитываю большую политику, — покаялся разведчик. Вовремя дать начальству почувствовать себя умнее подчинённого для любого грамотного карьериста первейшее дело. — И всё же, если сынок признается, что вся банда приехала исключительно на деньги его папы… Увольте, но несолидно выйдет! Нет ли у нас какой-нибудь отработанной фигуры, которую можно приплести, не опасаясь неприятных последствий?

Не прозвучи в следующее мгновение нужное имя, Ранковац изобразил бы внезапное озарение. Не пришлось — босс не обманул ожиданий. Теперь самозваный претендент на престол уже не отмоется…

Столица Орлеании город Лютеция

— Ну и хитрая ты задница! — маленький тощий плешивый мужичонка уважительно оглядел Анраца Мацевича и в знак восхищения ткнул его в живот указательным пальцем единственной руки. — Вытянул лиарды из его жирнозадого величества?! Он же со свадьбы под каблуком своей бабы сидит и рюмку без её позволения опрокинуть не может!

Вождь боевой организации Союза освобождения Хонора «Сполох» досадливо скривился. Во всём мире только Кварто Будак мог позволить себе говорить с ним в таком тоне. И приходится терпеть — потому что на Джалне именно этот замухрышка два с лишним километра волок на своей костлявой хребтине увесистую тушу Мацевича с перебитыми пулями ногами. Доволок, сам без левой лапы остался, но никогда о той истории не напоминал и ни о чём ни разу не попросил. Разве что частенько угощался за счёт друга в кабаке, так ведь и сам проставлялся! Целых три… или даже четыре раза за последние двадцать восемь лет.

— Экзепр свидетель, не брал я у Сретана ничего! — буркнул бан Анрац. — И я не могу понять, с какого беса венды заставили Дане такую хрень нести… Ладно, хватит о том. Сейчас мы решаем, что с ним самим делать?!

Выражения лиц членов Совета командиров ничего хорошего Прежильну-младшему не сулили. Паршивый трус сдал всех, пискляво каялся перед журналистами на пресс-конференции в Светлоградово, умолял отпустить к папочке с мамочкой, клялся, что никогда больше, и даже пустил слезу! Смотрелся Данетар чрезвычайно жалко, и венды, насладившись его унижением, дали рыдающему юнцу десять лет условно, запретили пребывание на территории Народного Союза и вышвырнули пинком под зад. Обещав посадить реально, коли ещё раз появится.

— В свободном Хоноре я бы лично свернул ему шею! — Давор Бранчковский воздыхателя сестры и до его предательства терпеть не мог, считая слабаком и папенькиным сынком. — Но тут пока не наша власть…

— А в чём проблема?! — Угрюмый парень со старым шрамом на щеке хищно пошевелил волосатыми пальцами, отчего те стали походить на ноги пауков из коллекции редактора «Рассвета». — Ткнуть ножом в бок, притопить с камнем на шее, и пусть «синяки» доказывают, что мы при делах! Хотите, сам и сделаю — первый раз, что ли?!

— Подумают всё равно на нас! — Давор посмотрел на соратника, как на законченного дебила. — Тышкан первый и завизжит на всю Лигу — недоноска своего он обожает — и начнёт пакостить. Самое меньшее, развалит «Сполох». У него-то авторитет вырос: сынок под диктовку вендов записал папашу в главные финансисты, и людишки верят!

— Не забывайте: «Сполох» — это не только наша боёвка! На стороне Тышкана окажутся большинство политиканов, интеллигентов и особенно сентиментальных баб! — напомнил Мацевич, а вклинившийся Будак нарочито визгливо пропел: — Ведь Дане та-ака-ая милашка!

Бан Анрац хмыкнул и продолжил:

— Потому моё мнение: из «Сполоха» исключить, с возможностью искупить вину кровью. Ну, а когда всё начнётся… тогда и искупит.

— Лично прослежу! — Давор многозначительно провёл ребром ладони по горлу.

Бан Кварто одобрительно крякнул, достал из кармана огромную сигару, вставил в рот, чиркнул золотой зажигалкой, подаренной спасённым командиром, и с наслаждением запыхтел. Прочие тоже склонялись к мнению Мацевича. Освобождённому пленнику предстояло умереть молодым, хотя и не прямо завтра. Однако сам бан Анрац глянул в угол, где скромно сидел невысокий худой альрамей.

Мойзес Ламвракис, разумеется, не входил в руководство боевой организации хонорских эмигрантов, но на некоторые совещания вождь его приглашал. Именно Мойзи предложил создать посмертный культ Аньелки, вдохновивший молодняк из Велико-Варстова идти на полицейские дубинки. Может и сейчас чего придумает? Судя по азартно горящим глазам — идея есть.

— Экзепр говорил: перед тем, как судить брата своего, поставь себя на место его. Много ли здесь найдётся людей, которые, оказавшись на месте Дане, не сломались бы? — спросил Мойзес как бы сам себя и тут же ответил: — Я уверен лишь в двоих.

— И ты, конечно же, один из них! — оскалился боевик со шрамом. — Давай проверим?!

Журналист устало вздохнул: действительно, болван!

— Кто я такой перед лицом столь тяжких испытаний? Речь, конечно же, исключительно о бане Будаке и бане Мацевиче! Что же касается Данетара… Давайте спокойно посмотрим: что такое страшное он выдал вендам? То, что бойцы «Сполоха» и их вождь пришли на помощь истребляемым тираном собратьям? Так это и не скрывалось. Маршруты отхода и место приземления некоей яхты, которая взяла на борт ваших людей, он сообщить не мог, потому что не знал.

Анрац кивнул. Маршрут в каждой четвёрке знали двое: командир и его помощник.

— Источники финансирования назвал те, что ему продиктовали, причём один сильно не основной, а другой фальшивый, — продолжил Мойзес. — Так какие к нему претензии?

В комнате воцарилось молчание. Три четверти денег на акцию выделил жаждущий краха Союза и последующего возврата тогтарейских концессий на добычу экзеприя богатейший олигарх Рангстаада Хендрик Гетердинк, но о том никто из присутствующих хонорцев не ведал. Кроме бана Мацевича, разумеется.

— К чему ты ведёшь? — Несмотря на хлипкость Мойзи, Давор ему симпатизировал. Всем известно: альрамеи торгаши и книжники, а не воины, с них и спрос другой. К тому же этот сестру своим липучим обожанием не преследовал. — Что с ним-то делать?

Ламвракис подёргал себя за нос — знак наивысшего умственного напряжения, — и после небольшой паузы изрёк:

— Возможно, Дане завербовали, однако я не очень-то в это верю. Чтобы вырваться от вендов, можно подписать любые обязательства — но кто принудит выполнять их, когда подписавший у своих? Так что вряд ли… Скорее, его собираются прикончить. Либо нашими руками, либо сами, а потом свалить смерть на нас. И так, и так венды выигрывают: поднимают всемирный хай о злобных террористах, которые расправились с наивным дитём, осознавшим их гнусное нутро. Дальнейшее очевидно: скандал в прессе, праведный гнев бана Тышкана, раскол «Сполоха»…

— То есть нам этого слизняка надо холить и лелеять? — удивился мощного сложения боевик, любовно протиравший не менее внушительный кинжал, который в старину вполне сошёл бы за короткий меч.

— Не только! — многозначительно поднял палец Мойзес. — Разумнее всего встретить Данетара как героя, который попал в плен, прикрывая командира. Объявить, что всё, им сказанное — кроме участия ваших людей в боях с карателями — придумано, чтобы обмануть вендскую гэбуху. Ну, а потом взять под тщательное наблюдение и охрану, отслеживать все контакты, от реальных дел держать подальше. И когда всё поутихнет, скормить ему какую-нибудь дезинформацию повкуснее и посмотреть на дальнейшее.

Однорукий Будак хлопнул себя по колену, отложил недокуренную сигару и залился дребезжащим смешком.

— Анрац, у тебя, кажись, пара незаконных дочек созрели? Срочно выдай одну за этого прохвоста, пока его не перехватили! Таких надо держать под боком и на привязи!

Мойзи давно привык, что мамочка регулярно заводит шарманку насчёт какой-нибудь замечательной доченьки её школьной подруги, с которой сыночку непременно нужно познакомиться, и не удивился, услышав за вчерашним ужином об очередном семейном походе в гости. Когда сегодня утром его женитьбой озаботился старый хонорский бандит, журналист подивился странному совпадению. Но брачная охота продолжилась и вечером в постели!

— Знаешь, я не хотела тебе раньше говорить, но теперь уже пора, — с невинного личика Сесили можно было писать ангелочка, парящего над божественными тронами. — Тем более ты про детскую колясочку в статье про Хонор написал. Это так символично!

— Точно, мой? — уточнил Мойзес, судорожно пытаясь собрать в кучку разбегающиеся тараканами мысли. — Ты уверена?

— Мо-ой-зииии… — капризно протянула Сесиль. — Я ведь не в притоне работаю! Со сторонними мужчинами у меня после того, как с тобой встретилась, ничего не было. Уже почти год, между прочим! Только с баном Анрацом семь ладоней назад, но там прошло всё очень аккуратно, да и срок — двенадцать ладоней. Что делать будем?

Дважды жених уставился в потолок и очень крепко задумался. Сесиль иной раз ложилась под нужного человека в интересах дела, но шлюхой не была. Значит, почти наверняка понесла от него, и… он уже почти полюбил нечаянно зачатого младенца. Пускай рожает — там разберёмся. Денег у него хватит, чтобы обеспечить безбедную жизнь и любовнице, и супруге. Хотя…

Мысль о женитьбе совершенно не вдохновляла: приличные дочки маминых одноклассниц, как на подбор, скучные и пресные, словно лепёшки, которые альрамеи едят в Дни изгнания. Да ещё с мамочками, которые с пелёнок учат дочурок, как правильно руководить мужем!

Зато в той, которая сейчас нежится у него под боком, специй и сахара, как в старой пинаре! И папа с мамой у неё скромные, породнившись с семьёй знаменитого адвоката, станут смотреть на новых родственников снизу вверх. Единственный недостаток — не альрамейка… Кстати, а почему недостаток?

Перед глазами возник семейный фотоальбом, замелькали страницы… Родители — альрамеи. Бабушки-дедушки — тоже. И прабабки с прадедами, судя по фото… И ещё видно, что последнее поколение в лице самого Мойзеса явно измельчало. Не пора ли освежить кровь?

Обычай раз в четыре-пять поколений брать супругов со стороны, во избежание вырождения, малочисленный избранный народ завёл уже давно. Кровь альрамеев сильная, и дети практически всегда получались в них, а часто и ещё лучше. Значит, и здесь выйдет, что надо. Судьба!

Будущий отец решительно повернулся к Сесили и взял её руки в свои.

— Суарина Версуа! — торжественно произнёс он. — Думаю, пришла пора знакомить наших родителей!