Предпоследний день смены начинается удивительно спокойно. Утром просыпаюсь в прекрасном состоянии духа: шесть утра, а сна ни в одном глазу. Хочется переводить старушек через дорогу, подсаживать выпавших птенцов обратно в гнёзда и помогать белочкам собирать запасы. Причём делать это всё непременно радостно и с доброй улыбкой. А старушки в ответ будут крестить меня в спину, птички — щебетать над головой, а белочки — провожать, прыгая по веткам. Даже ледяной душ настроение не портит, а только добавляет оптимизма. Вспоминаю, что у нас вроде как футбольный матч запланирован на сегодня. Остаются две проблемы: идти ли на линейку и чем занять вторую половину дня. Памятуя болезненное самолюбие вожатой, решаю согласовать с ней это мероприятие — пусть поставит где надо галочку и отчитается, не знаю уж, перед кем. Так что жди меня, линейка.

Но ещё до линейки прибегает Саша, приносит железную кружку с вареньем.

— Вот, возьми, — и застенчиво улыбается.

Всё-таки это не Славя. Похожа — да, и, наверное, со временем и характер будет похожий, но вот эта застенчивая улыбка — это её. У Слави такой не было, а я представил себе, как Саша через несколько циклов встречает такой улыбкой очередного запоздавшего пионера у ворот лагеря, и даже пожалел, что не я буду этим пионером. Даже ёрничать не хочется и спрашивать про варенье: «Что, мол, принесла то, что в банку не влезло?» Вообще или Саша изменилась за вчерашнюю вторую половину дня, или, может, моё отношение к ней. Ещё сутки назад не воспринимал её ну вовсе никак, а сейчас вот смотрю в эти глаза и вижу там маленькую — ну, не совсем маленькую, конечно, а так, примерно лет десяти, девочку. Очень славную девочку, по ошибке попавшую в семнадцатилетнее тело. Одна надежда — что разум тело догонит и всё выровняется. Тут кстати вспоминаю, что есть одно дело, с которым лучше Саши никто не справится.

— У тебя почерк хороший? Должен быть хороший.

— Почерк? Да, наверное, — и опять фирменная улыбка. Саша, не дразнись.

— Тогда у меня к тебе «малэнькое, но атвэтствэнное поручэнье»!

Где-то я их видел… Ага, вот они. В недрах шкафа нахожу стопку бланков почётных грамот. Отбираю по пять штук с золотой и серебряной каймой, достаю ручку, показываю на стол.

— Садись и пиши.

«Футбольная команда п/л „Совёнок“. За участие в финальной игре».

Надо же чем-то октябрят моих отметить, если вожатой наплевать. А ведь они старались, и на игре ещё постараются — я уверен. Корявый текст получился, но сочинять некогда было, вот всё в течение пяти минут придумалось.

— Спасибо огромное, Ляксандра, а то я бы понаписал. Дети бы обижались потом.

— Нет, на тебя обижаться не будут. Они тебя любят. Жаль, что когда я тут маленькая отдыхала, у нас такого тренера не было.

Это мы уже вышли из спортзала и движемся в сторону Генды.

— А ты здесь раньше отдыхала? В этом лагере?

— Ага, каждый год. И когда маленькая была, и сейчас.

Какие интересные сведения иногда на нас сваливаются. Дети всё-таки здесь растут. Надо будет ещё поспрашивать, если не забуду — если не забуду и если успею. Времени-то осталось всего ничего — завтра же отъезд.

— Меня папа Ляксандрой зовёт, когда настроение хорошее.

— Понятно. А братья и сёстры у тебя есть?

— Нет, я одна у родителей.

Да, это точно не Славя, но как похожа.

— А то я девочку встречал — ну копия твоя.

— Да, мне говорили, её Славяна зовут. Нет, это не моя сестра.

Логичным был бы следующий вопрос: «А где ты была, когда она здесь отдыхала?» Но не решился — вдруг услышу в ответ: «На центральном складе, стеллаж пять, место четырнадцать», или что-то подобное.

Против опасений, линейка никак не нарушает возникшей гармонии между мной и здешней вселенной и проходит гладко и бесконфликтно. Ольга Дмитриевна объявляет о завтрашнем отъезде, бубнит про образцовых пионеров, оглашает, очевидно, планы на день — каюсь, я опять пропустил этот момент; я оглашаю свои планы. ОД благосклонно кивает, что-то записывает в блокнотик и закрывает линейку. Про наше вчерашнее приключение — ни слова. То, что амазонки никуда этой ночью караулить никого не ходили, тоже не всплыло. Спросил у Ульяны перед завтраком, не хотелось ли им в старом лагере в засаде посидеть? На что получил ответ:

— Мы что, больные? Ну вообще-то была такая мысль, но мы её по-бо-ро-ли!

Кстати, приходит в голову, что здешний лагерь — первый, где я более-менее регулярно посещаю линейки и вообще, э-э-э-э… участвую в лагерной жизни. Дожили! Представляю себе, как я втянулся, мне понравилось, и я превращаюсь во вторую Ольгу Дмитриевну. Не сдержавшись, фыркаю; Ульяна принимает это на свой счёт.

— Что я смешного сказала?

— Нет, ничего, это я так, о своём. Ты тут ни при чём.

— А всё-таки?

— Хочешь всё знать? Ну, если хочешь — держи: я представил себя на месте вожатой. Это меня и рассмешило.

Ульяна серьёзно смотрит на меня.

— Не вижу ничего смешного, у тебя бы получилось. Уж точно не хуже, чем у Ольги!

Как меня «Совёнок»-то искалечил, оказывается. Сказал бы мне кто подобное в прошлых жизнях. Да и не сказал бы никто — никому и в голову бы не пришло. Второй сигнал, между прочим, за сегодняшнее утро: первый был от Ляксандры, а это — второй. Надо что-то менять.

— Это вряд ли. Я и пионером-то никогда не был, и так вдохновенно нести чушь на линейках тоже не умею.

Тут уже фыркает Ульяна:

— Не умеешь — научим!

Посмотреть на футбол собралось пол-лагеря. Видимо, здешний мир настолько беден развлечениями, что даже рядовой детский междусобойчик, если назвать его красиво «Отчётная игра детской футбольной секции», собирает трибуны. Вспомнил же, кстати, и похожую историю с концертом в «родном» своём лагере. Это вам не мифический кошкоробот. Когда увидел полную трибуну народу, стало как-то неудобно и за то, что у нас всего по пять человек в каждой команде, и за то, что провёл-то всего две ленивых тренировки. Ну чему, спрашивается, бывший неудачливый игрок юношеской команды может научить за две тренировки? Но игра прошла на ура: видимо, создатели здешнего мира знали о футболе только то, что он существует. Недостаток техники и сыгранности октябрята заменяли азартом, азартом заражали и публику. На вручении грамот вылезла Ольга и опять несла что-то про «образцовых пионеров». А я стоял, скучал и думал: «Покажите мне этих образцовых пионеров». А ещё зародилась мысль-шутка: «А не разбудить ли в Ольге Дмитриевне человека?» Проблема одна: я не знаю, с какой стороны за вожатую взяться (гусары, молчать!), но будет так доставать — обязательно разбужу.

А ближе к обеду накатила хандра. Не хотелось никого ни видеть, ни слышать.

Есть тут в лесу место, непроходимо заросшее кустарником и дикой смородиной. Кустарник растёт столь плотно, что между стволами приходится протискиваться — если, конечно, ты вырос чуть крупнее Ульянки. Так вот, если всё же протиснуться между стволами, то можно выйти на небольшую, где-то с половину волейбольной площадки, поляну. Я её случайно открыл в один из ранних своих разведочных выходов, и не похоже, чтобы кто-то, кроме меня, про эту поляну знал. Вот туда я и направился.

На поляне завалился в траву и, заложив руки за голову, уставился на облака. К чёрту всю эту компанию: одержимую вожатую, амазонок, Лену с её проблемами, октябрят, Ляксандру и бабу Глашу. Что вон тем облакам до нас всех, пусть даже эти облака и ненастоящие? Полчаса или сколько-то там ни о чём не думалось; потом сам собой стал складываться стишок:

Да уж, лагерь. Пионерский лагерь «Совёнок», он же объект «Убежище» образца 1987 года. Это он, получается, на семь лет младше меня, только я вырос, а он застрял в том лете. Он в этом лете, в этом лете навсегда… М-да. Кстати, с сезонами здесь полный бардак. Сирень цветёт, одновременно же и земляника созрела — дотянулся до куста дикой смородины, сорвал одну ягоду: бр-р-р-р… Ну и кислятина, хотя тоже созрела. Полный лес грибов опять же и всякой мелкой непуганой живности. Из крупных птиц мы имеем сову — одна штука, а самое крупное животное — это барсук, тоже одна штука. А пшеница в полях вокруг лагеря ещё зелёная, и только-только колоски показались. Что ещё странного? Каждую ночь полнолуние, да.

Квазизамкнутая система пространственных вакуолей. Ёжику же всё понятно! А живут в этой системе квазиживые квазипионеры и их квазивожатая. Пять тысяч Семёнов, пять тысяч Алис, пять тысяч Ольг Дмитриевн — в общем, всех по пять тысяч. Ну, в семье не без урода, поэтому отклонения встречаются. Вот, одно из них сейчас лежит, облака разглядывает — поправка: квазиоблака.

Не так-то всё просто с обитателями. Ну, допустим, есть пять тысяч Славь со сроком жизни в две недели. Ну, можно взять одну, поковыряться в настройках и сделать из Слави Славяну с неопределённым жизненным циклом. Некрасиво, конечно, так говорить, и не дай бог такое ковыряние в своих настройках пережить, но получилось удачно. Это даже если отвлечься от моего отношения к Славяне. Сомневаюсь я, что с живым человеком такое получится. Но вот откуда возникла Ляксандра — я не понимаю. Как будто однажды из этого лагеря выдернули Славю, и системе пришлось срочно создавать замену.

«Вожатая» рифмуется ещё и с «бесноватая», но я всё же не рискнул. Интересно, есть ли у Ольги Дмитриевны реальный прототип, или это продукт исключительно программный? Тут оба варианта равновероятны, ничего не могу сказать.

Как получится с Ульянкой и Алисой? Вот тоже вопрос. А ещё, если я уеду со всеми на автобусе, вернусь ли я в этот же лагерь? Славяна-то уехала и не вернулась. Это вопрос номер два. Рискнуть и поставить эксперимент: остаться в лагере в день отъезда? Что там Пионер говорил — кажется, что просто засыпал, а просыпался в автобусе? То есть пока не заснул, то ничего и не происходит — так выходит? Вот ещё мысль: если я засыпаю, причём явно не добровольно засыпаю, значит, все чёрные дела здесь происходят, пока мы спим. Значит, я такая же часть всей системы, как и все остальные, только с чуть большей автономией. Значит, чтобы не уснуть, придётся выпить весь запас кофе у бабы Глаши? Баба Глаша мне не простит. Любопытно, как сочетается в одном человеке повариха из пионерлагеря и человек из научной среды? Но ведь сочетается же.

— Сбежал ото всех? А ведь тебя по всему лагерю уже ищут!

Помяни чёрта — он и придёт.

— Официально ищут, или только отдельные личности?

— Ну, в эти детали я не собираюсь за тебя вникать. Твой лагерь — сам и разбирайся.

Поворачиваю голову, отводя взгляд от облаков.

— Давно не появлялся. Ты, конечно, нематериальная проекция, но не возвышайся надо мною башней. Сядь, посиди.

Пионер обходит меня и пристраивается рядом, усевшись на траву. Однако для нематериальной проекции он траву эту ощутимо приминает. Нехотя спрашиваю:

— Всё царствуешь? Ты там хоть короновался уже? Или, может, божеством себя объявил — земным воплощением Великого Генды?

— А ты всё бегаешь? Понимаешь же, что так отсюда нет выхода.

— Всё лучше, чем твой метод. Зачем пришёл?

— Вот забеспокоился, как ты там? А тебя на старом месте нет! Пришлось попотеть, пока нашёл.

— И кто там вместо меня на старом месте? А у меня, как видишь, всё без изменений.

— Не скажи, ты вот лично между лагерями путешествовать теперь можешь.

— Так и ты можешь. Разница в том, что меня лично перебрасывает куда-то без моего ведома, а ты попадаешь в виде проекции, но зато по своему выбору.

— С поварихой здешней общался.

— Ты тоже общался, и на тебя она до сих пор обижается — понял, говорит, её не так и теперь дел наворотил.

— Ну, знаешь, после того, что тут устроил этот кружок физиков, мои лагеря — это просто детская игра в куклы.

— В куклы, да. Ну, ничего другого я от тебя и не жду.

Кого, интересно, принцессой нарядил?..

— Кого-то принцессой назначил и в домик посадил, кому-то руки и ноги оторвал.

— Слушай, оставь своё морализаторство при себе. Знаешь же, что это бесполезный спор.

Лица Пионера я, как обычно, не вижу. Это даже не тень, а просто взгляд на нём не задерживается — вот такая магия. А ещё я и ударить сейчас его по этому лицу не могу: к сожалению, нематериальные проекции — они такие. И всё-таки — что ему надо?

— И всё-таки — ты же не просто так меня искал?

— Я пришёл напомнить о своём предложении.

— Присоединиться к тебе? Видел я этих присоединившихся. Уж лучше безмозглым аборигеном-репликантом быть.

— Ну зачем так грубо? Им не так плохо живётся, как ты думаешь, а во-вторых, если не хочешь, давай просто договоримся, хоть на словах. Меня устроит.

— О чём нам договариваться? Не воевать между лагерями? Так это глупо, как ты это себе представляешь? А о чём ещё? Информацией делиться? Так делимся же, а всю информацию всё равно никогда друг другу не отдаём.

— Да ты пойми, что таких, как мы, здесь единицы. Которые что-то знают, понимают, осознают себя и хотят действовать! Мы вместе держаться должны. Мы вырваться сможем, только объединив все усилия!

— Зачем вместе? Знаешь, — говорю, — я пока сам по себе похожу. А то пять тысяч пионеров как вырвутся на свободу. Все разом и в одном городе.

— Ну, смотри, я ведь не в последний раз к тебе прихожу. Времени у нас — вагон и маленькая тележка.

Молчим, глядя на облака.

— Ладно, мне пора. А вот тебе от меня подарок: в мозгу у каждого из твоих «репликантов» есть личность кого-то из создателей лагеря. Это мне твоя повариха рассказала, они таким образом личного бессмертия достичь пытались.

— Пока. А вот тебе уже от меня подарок: отсюда действительно нет выхода. По крайней мере, тот наш коллега — он сидит с наполовину стёртой памятью в специально созданном для него макете города, хотя и свято верит, что вырвался в реальный мир.

— Пока. В любом случае приятно было с живым человеком поговорить.

Поворачиваю голову: Пионера уже нету, нет и на траве никаких следов от него. Вот умеют же люди оказываться там, где им нужно. А что там сейчас в моём родном лагере — он так и не сказал.

Слышу, кто-то зовёт меня. Ульяна?

— Вот ты где! Тебя вожатая по всему лагерю обыскалась и уже собралась в милицию звонить!

Хотел бы я увидеть здешнюю милицию хоть раз.

— А с чего она меня обыскалась-то?

— Ну как же: обед пропустил, ужин пропустил, лодки одной нет. Она решила, что ты сбежал! Ну или утонул. Хорошо, я лодки пересчитала: все на месте, на одной только Лена на Ближний уплыла.

Вот как мой побег на лодке обернулся. Он теперь, похоже, зашит в коллективную память системы.

— Интересно, как думаешь, что бы она стала делать, если бы я действительно сбежал? Стоп! Я что, ужин пропустил? Ведь всего-то на полчаса прилёг.

— Пропустил. А там котлеты давали… А у тебя тут хорошо. Почему я про это место раньше не знала?

«А в тюрьме сейчас ужин. Макароны дают…» — киноклассика вспомнилась.

— Гм. Наверное, потому что это моё место.

— И что, мне совсем-совсем нельзя сюда приходить?

— А если я скажу «нет», как я это проконтролирую? И что я тебе сделаю? Главное, не пакости здесь: битое стекло, окурки, консервные банки, кострища, пр… прочее. Ну ты поняла. Ладно, пошли, действительно скоро уже темнеть начнёт.

Пробираемся через кустарник, а когда под ногами появляется тропинка, Ульянка поворачивается ко мне и говорит:

— Гад ты, Семён. Мог бы и предупредить, чтоб не теряли.

— Ульяна, знаешь такое волшебное слово — «проспал»?

На опушке, в самом начале тропинки, нас встречает Алиса, и не похоже, чтобы она собиралась пропускать меня в лагерь. Вид у неё такой, как будто хочет закатить мне оплеуху, но сдерживается.

— Сволочь ты! Ладно вожатая, но хоть кому из нас мог бы сказать, что с тобой всё в порядке!

Они с Ульянкой сговорились, что ли? Я ведь не давал и повода, и обещаний. Интересно, как я мог сказать, если меня не было в лагере? Однако монолог продолжается:

— Собрался удирать — беги, но предупреди хоть кого-нибудь!

Значит, в моё утопление не верят, а вот побег считают реальностью. Я же вроде не рассказывал, как из лагерей бегал. Или рассказал, не помню. Нет, не рассказывал никому, кроме Славяны. Точно коллективная память.

Пока всё это происходит, я на всякий случай перехватываю ладонь Алисы и слегка её сжимаю.

— А почему ты решила, что я сбежал? Я уйду отсюда, когда буду готов и сочту нужным, но постараюсь, чтобы вы об этом узнали. До бункера бы ушёл по-английски, а сейчас — уже нет. И вообще…

А что «вообще» — я придумать не могу. Пауза затягивается, и я только машу рукой.

— Ладно, я к себе. Если хотите продолжить ругаться, пойдёмте со мной.

Обхожу Алису и не торопясь иду в сторону спортзала. Чем-то эта сцена напомнила мне мой первый день здесь. Алиса возмущённо фыркает и направляется следом.

— Имей в виду: ужин давно закончился, колбасу ты позавчера сожрал, так что кормить мы тебя не будем.

— Ничего, консервами перекушу. Две банки и пакет сухарей у меня ещё остались.

Пока идём к площади, стремительно темнеет.

— Подожди, — поостыв, Алиса меняет гнев на милость, — пошли уж в столовую.

В столовой Алиса приносит из буфета несколько булок и пару пакетов кефира. Ульянка, откуда-то с кухни, — котлету на тарелке. Сидим, пьём кефир, я жую бутерброд из сладкой булки и холодной котлеты — просто царский ужин. Алиса читает мне нотацию: что-то о моей ответственности, кажется, и о их беспокойстве. Позавчера я на неё орал, сегодня она мне нотацию читает — гармония. А ведь волновались за меня они совершенно искренне. Жаль, что волновались, но приятно, что искренне, но жаль, что волновались, и далее мысль по кругу.

— Мне жаль, что я заставил вас волноваться, но вины я за собой не чувствую.

— Да всё, проехали, но ты всё равно гад.

Потом возникает пауза…

— Знаете что, девчонки: завтра же отъезд, и я, наверное, с вами не поеду; коль уж вожатая решила, что я сбежал, я и ей на глаза показываться не буду, так что считайте это нашим прощальным ужином.

В столовой свет только от уличных фонарей, но я вижу, что лица у девчонок вытягиваются совершенно одинаково.

— Мы что, больше никогда не увидимся?

— Если бы это от меня зависело. Я попробую вас встретить здесь, хотя меня обычно выкидывает на неделю позже, чем вас. Так что постарайтесь случайно не застрелить меня.

— Ну вот опять ты…

— Шучу я, не обижайтесь. Всё будет нормально.

Девки мои, я почти серьёзно об этом. Я хочу, чтобы вы сохранили полную память и действовали по собственной воле — вот как сейчас, а не так, как вам навязывает программа.

— Семён, а можно серьёзный вопрос?

— ?..

— Как ты к нам относишься?

— Сестрёнки мои — понятно?

Я на самом деле даже к вожатой так отношусь — она в той же ловушке, что и все мы.

— А подробнее?

— Что подробнее? Про искусственных людей читали в «Справочнике»? Вот, все мы из одной колбы выбрались. Только воспоминания чужие о прошлой жизни, которые мы считаем своими. И свои, о жизни в «Совёнке», у одних — полные и настоящие, а у других — порезанные, подчищенные и заново записанные. Мне просто повезло чуть больше, чем вам.

— А как у тебя всё началось?

— Со случайной записки к самому себе: «Ты здесь не просто так!» Я тогда ничего ещё не знал, не понимал и не помнил, и написал записку по какому-то наитию. А потом пошло по нарастающей.

— А лет тебе сколько?

— Двадцать семь. Я года на два постарше Ольги Дмитриевны — это если верить чужим воспоминаниям. Ну и вас — лет на десять-двенадцать соответственно.

— Семён, а можно ещё один вопрос? — это Ульянка.

— Ну задавай, — вздыхаю, — раз уж у нас начался вечер вопросов и ответов.

— Только он секретный. Алиса, выйди, пожалуйста.

Алиса только качает головой и выходит. Через открытую дверь из кухни доносится:

— Ульянка, у тебя время, пока я стаканы помою.

Ульянка серьёзно смотрит на меня, а потом тихо спрашивает:

— Семён?

— Что?

Очень долгая пауза, а потом Ульянка слегка краснеет и отводит глаза.

— Нет, ничего, я так.

Ульяна пододвигает стул и садится рядом со мной, прижавшись к моему боку.

— Девушка, не слишком ли часто ты так стала сидеть?

— Нет, не слишком.

В этот момент входит Алиса, окидывает нас взглядом и, встав в позу «руки в боки», передразнивает вожатую:

— Вы же пионеры! Семён, Ульяна! Как вы себя ведёте? Ульяна, ты же ещё маленькая, а у тебя, Семён, девушка есть, и вообще ты Ульяны в два раза старше!

— Иди сюда, сестрёнка, у меня ещё второе плечо не занято.

Алиса ещё раз меряет нас взглядом, принимает нормальный вид и садится рядом, тоже прижимаясь ко мне, а я обнимаю их обеих и чувствую, как они расслабляются. Забавно, но кроме ощущения теплоты и заботы о девках во мне сейчас нет ничего. Сказал бы мне кто об этом ещё три дня назад.

— Алис, а почему ты решила, что я маленькая? Семён вон на десять лет старше, чем кажется. Может, и мне уже скоро двадцать четыре?

— Так и веди себя на двадцать четыре, а не воруй чужие котлеты и не пугай Лену кузнечиками.

Аргумент убойный, и Ульяна временно замолкает.

А вечер личных вопросов продолжается, девки хотят всё знать:

— Семён, а расскажи ещё, как ты жил в «Совёнке»?

— Плохо жил. Как будто меня окружали роботы из дурной фантастики. Всегда одни и те же слова, одни и те же поступки; я всегда знал, что будет завтра, послезавтра, через три дня… Помнишь, Ульяна, нас в библиотеку отправили? Вот тогда я как раз воспользовался своим опытом… Мне нужно было ночью в библиотеку попасть, и я тогда сел с тобой в столовой за один столик, а дальше всё пошло по сценарию: ты облила меня супом, вожатая оставила нас убираться, а потом отправила в библиотеку, и ни от тебя, ни от неё ничего уже не зависело. Я злой был на тебя тогда, но всё равно неприятно было, не люблю я этого. Ещё раз прости меня.

— Гад ты, Семён, — беззлобно произносит Ульянка и тычет меня пальцем в бок.

— Я знаю, третий раз за сегодня слышу про гада. И такое в каждом цикле… Развлекался тем, что задавал вам неудобные вопросы и смотрел, как вы выкрутитесь. А если с кем подружишься, тот как-то постепенно очеловечивается и в последние день-два раскрывается. А на следующий цикл ждёшь этого человека, а для него всё по новой началось, с нуля, готов болванчик — знаешь, как мне было плохо от этого? А если кого из вас оттолкнуть на пятый день, то с вами тогда трагедия и беда происходит. Вы же не роботы всё-таки, вы же тоже чувствуете, свободы вас лишили, но эмоции и чувства оставили. Так и держался на дистанции от вас. Не знаю, из жалости к вам или из жалости к самому себе.

Алиса чуть сильнее прижимается ко мне.

— Плохо же тебе было…

— Семён, я тебе обещаю, что мы в болванчиков обратно не превратимся! — это уже Ульянка. — А дальше что, рассказывай.

— Дальше совсем тоска заела, решил сбежать из лагеря. Долго готовился и сбежал, вот с тех пор бегаю от лагеря к лагерю. А ещё хочу, чтобы тут было побольше людей и поменьше роботов. Ладно, засиделись мы, давайте по койкам уже. Завтра меня не дёргайте тогда, а я буду в засаде отсиживаться.

— Мы только поесть тебе принесём!

— Ульян, вот исключительно на твои способности по добыванию еды и надеюсь.

Когда подходил к спортзалу, услышал звуки со стороны бадминтонной площадки. Всё верно: сегодня в это время там должна быть Лена. Не хотел идти, а ноги сами понесли, да и попрощаться надо. Пришёл, сел поодаль, смотрю. В голубоватом свете фонаря видно, как взлетает воланчик. Играть Лена так и не научилась.

— Привет. А я не верила, что ты сбежал.

Лена меня заметила, подошла, присела рядом. Сегодня на ней весёлая и приветливая личина. Ох, Лена, не завидую я своему двойнику, разбираться в тебе ему предстоит долго и упорно — не знаю, справится ли за двадцать лет. Хотя в любом образе ты, конечно, исключительно мила. Гм, почти в любом.

— Привет, а почему одна ракеткой машешь? Саша спит уже?

— Ну да, она знаешь какая всё-таки правильная. Если в десять отбой, значит, в половину одиннадцатого она уже под одеялом.

— Слушай, если у тебя есть настроение, расскажи, пожалуйста: как там у тебя с моим сиамским близнецом всё заканчивается?

Лена грустнеет.

— Это важно?

— Ты знаешь, я думаю, да. Я знаю, ты врать не будешь, но и фактами, пожалуйста, как ты умеешь, не манипулируй. Если не хочешь, то лучше не отвечай вовсе.

— Ну почему, если важно, то я отвечу. Обычно я говорю вожатой, что у меня тут дела и я уеду на рейсовом автобусе. Когда все уезжают, я привожу его в лагерь, мы остаёмся вместе до вечера, а вечером уезжаем на четыреста десятом.

Ну, слава богу, как я и думал. А то я боялся, что сон Лены, о котором она рассказала, — не просто сон.

— Понятно. А автобус во сколько?

— А вот как раз сейчас, в половину одиннадцатого где-то.

— Ну, завтра тебе можно будет вместе со всеми уехать. В чём-то, правда, и по моей вине.

— Ты же пообещал, что он вернётся?

— Лен, я сказал, что есть очень большая вероятность. И я считаю, что да, вернётся. Потерпи, пожалуйста, только моё общество ещё одну смену, и всё.

— Твоё общество — это не так плохо, твоё общество я согласна потерпеть.

— Вот и славно. А можно я ещё вопрос задам?

Полчаса назад меня амазонки терроризировали, а теперь я пытаю Лену.

— Задавай.

— Вот вы садитесь в автобус, по дороге засыпаете, а когда ты просыпаешься, его уже нет. Так?

— Так. Просыпаюсь — его уже нет.

— А когда возвращаешься сюда и встречаешься с ним, он что-нибудь помнит?

— Нет, мне всё приходится начинать заново. Остальные тоже мало что помнят, в основном только как зовут друг друга да где что находится. Да и я почти так же.

— Спасибо, Лен. Больше тебя вопросами мучить не буду — я знаю, ты не любишь откровенничать. Я вообще-то попрощаться подошёл. Если уж вожатая считает, что я сбежал, то не буду её расстраивать.

— На 410-м уедешь? Хочешь, вместе уедем?

Преувеличенно активно машу руками.

— Ни-ни-ни-ни-ни… А то мой индийский брат-близнец ревновать будет. Я, пожалуй, пешком. До трассы доберусь, а там — на попутке. Ладно, до свиданья. Ещё встретимся.

— Конечно.

Позже, когда уже лежал под одеялом, думал: получается, как я и предполагал, Лена сейчас где-то в той же стадии, что и я несколько десятков циклов назад, и ей какого-то толчка не хватает, чтобы начать осознавать себя, а я, значит, её разговорами к этому подталкиваю, разговорами и запиской этой дурацкой. Ну и ладно, ну и хорошо. А потом вспомнил Толика: как он мне одобрительно подмигнул, когда застал меня за рисованием плана лагеря. Да, тут есть над чем подумать.

И, уже засыпая, пожалел о том, что не простился с моими октябрятами и с Александрой. Больше, пожалуй, мне никто в лагере и не дорог.