Снится какой-то кошмар, переходящий в комедию. Снится, что гоняюсь за Леной по шахте, а в руках у меня букет сирени. Наконец мне удаётся загнать Лену в тупик, она поворачивается ко мне лицом, узнаёт меня, радостно улыбается и протягивает ко мне обе руки, а с её пальцев капает кровь. Я в страхе от увиденного роняю букет на землю, букет неожиданно брякает, я опускаю глаза и вижу, что вместо букета под ногами лежит окровавленный нож. Смотрю на Лену, а это уже не Лена, а Саша — она жалобно смотрит на меня и, как и Лена, протягивает ко мне руки и говорит: «Я сварила варенье, попробуй, оно очень вкусное!» Я беру её руки в свои, подношу к своему лицу и лижу окровавленные пальцы. Пальцы её действительно оказываются испачканы не кровью, а земляничным вареньем. Я, продолжая держать её руки в своих, перевожу взгляд с её пальцев на лицо, и под моим взглядом Саша медленно превращается в Славю, а та — в Славяну. Внешне ничего не меняется, только у Славяны исчезают косы, сменяясь короткой стрижкой, но это мелочи, и то, что передо мной именно Славяна, я не сомневаюсь. Тогда я говорю: «Ты была разбита на кусочки, а сейчас ты стала целой!» — и во сне мне кажется, что это такая великая мудрость, что мне положены все Нобелевские премии по всем дисциплинам и за все годы разом. Тут кто-то дёргает меня сзади за одежду, я оборачиваюсь, а там стоят Ульяна с Алисой, выражения лиц у них недовольно-обиженные, у Ульяны сверкают глаза, а Алиса, наоборот, вот-вот расплачется. А дальше за ними слышен топот двух десятков детских ног, и я знаю, что это сюда бегут мои октябрята, а за ними непременно появятся и вожатая, и весь остальной старший отряд, и баба Глаша, и Виола с Толиком, хоть они и не из этого лагеря, и вся толпа моих двойников — от безымянных до Семёна включительно, — и та неизвестная мне девочка из бункера, которая снилась мне в прошлый раз.

Как они все в этом тупике будут помещаться?! Мне становится смешно, и я просыпаюсь.

Просыпаюсь, и первое, что вижу, — лицо Ульяны. Ульяна сидит передо мной на корточках и готовится пощекотать мне в носу травинкой.

— Гав!

Рыжуха в ответ хохочет.

— Не успела, но так тоже хорошо. Вставай, я тебе завтрак принесла, а постель забираю. Сдать её надо, смена-то закончилась.

Я что, не заперся, когда спать ложился? Безобразие.

— И ключи от спортзала.

А где же я отсиживаться буду тогда? Договариваемся, что Алиса пожарный выход откроет, а главный закроет снаружи.

Ульяна, улыбаясь, смотрит на меня, а потом на мгновение грустнеет.

— Жалко, что сегодня расстаёмся.

— Ну, надеюсь, ненадолго.

А на сколько — самому интересно. Никто мне этого не скажет, никто никогда не пробовал. Баба Глаша разве. Спросить? Нет, не пойду.

Ульянка уходит, я проверяю в рюкзаке портьеру-парус: вот она, на месте, — сколько она уже со мной пропутешествовала… Будет чем укрыться вместо одеяла. Посылаю мысленную благодарность и извинения Мику из родного лагеря. Заваливаюсь на маты и пытаюсь отоспаться перед сегодняшней ночью, но и сон не идёт, и посетителей наплыв.

Ещё раз забегает Ульяна — просто так, поболтать.

Приходит Лена, добрая душа, приносит печенье — где она его берёт? Лена в унылом настроении, поэтому поболтать не получилось. Посидела в тренерской, попрощалась, парой слов со мной перебросилась и ушла. Попросил её прислать Сашу — пообещала.

Приходит Саша. Попрощались, пожелал ей всего самого хорошего. Потом сделал страшные глаза и потребовал клятву о сохранении тайны. Саша прыскает в кулак, но честное пионерское слово о том, что меня не выдаст, даёт.

— У тебя с моими футболистами отношения хорошие?

— Ну да, хорошие.

— Отправь их ко мне, пожалуйста, тоже попрощаться. Только скажи — пусть не болтают на каждом углу, что я тут.

Приходят футболисты, тоже обещают моего убежища не выдавать. Обещаю им, что приду проводить их к автобусу; если они меня в кустах увидят, то пусть не бегут и не орут. Потому что «строгий секрет и государственная тайна!».

Интересно, Ольга уже знает, что я здесь и никуда не сбежал?

Так за игрой в конспирацию время и пролетает. В обед приходит Алиса, приносит поесть и термос с чаем, смотрит на сиротливо лежащие в углу маты, прикрытые бывшим парусом, и качает головой.

— Я почему-то не удивлена. Запасной ключ от нашего домика — под крыльцом; когда мы уедем — располагайся. Чайник и полпачки чая мы оставили, буханку хлеба я тоже занесу, а больше ничего нет. Немного продуктов в столовой осталось, но она будет заперта, придётся тебе замок взламывать.

Молчим несколько минут.

— Счастливо остаться, и удачи тебе, если не встретимся. Ты к автобусу придёшь?

— Приду, конечно. Вам удачи. Смотри, если опять память потеряете — очень сильно меня обидите; значит, я всё делал напрасно.

— Не бойся, не потеряем.

Потом неожиданно подходит ко мне и крепко обнимает.

— Пока, братишка. Спасибо тебе. И… даже если опять вернёмся куклами, ты всё сделал не зря, слышишь!

Честное слово, я даже прослезился. Если этими объятиями и словами всё и закончится и действительно вернутся куклами, я останусь здесь ещё на один цикл, а если нужно — на два, на двадцать два. Пока не сделаю из манекенов людей. Или пока не рухнет здешнее небо на здешнюю землю.

— Пока. Я подальше от ворот отойду — когда мимо поедете, вам рукой махну. Предупреди там — сама знаешь, кого надо предупредить.

Наконец поток визитёров иссяк, затихает и всякое движение снаружи. Оно и понятно: пионеры расползлись по домикам и либо собирают чемоданы, либо уже упаковались и ждут автобуса. А мне делать нечего, в первый раз я никуда не бегу и не еду. Чувства, которые я испытываю, — это некая смесь острой тревоги и беспокойства. Читать не могу; попытался занять себя делом, постирать свои вещи — так слишком мало у меня вещей, быстро они кончаются. Наконец стрелка подбирается к половине пятого. По привычке пытаюсь выйти в парадную дверь, а она не открывается; потом вспоминаю, выхожу через пожарную, подпираю её камнем, чтобы не хлопала от сквозняка, и бочком-бочком по кустам иду к проходу в старый лагерь. Сигнализация в проходе убрана, провода сняты; я некстати вспоминаю, что где-то здесь лежит брошенный Алисой арбалет, и где-то здесь же она меня и подстрелила. Наконец выбираюсь вдоль забора к остановке, как раз вовремя: Ольга уже закончила прощальную речь, махнула панамкой и, вытирая глаза платком, стоит у гипсового пионера.

Прохожу чуть подальше от ворот и, когда автобус разворачивается, выхожу на полшага из кустов. Я машу рукой, мне машут в ответ, у амазонок тоже глаза на мокром месте.

Ну всё. Вот я и остался один. Ольга, доктор, баба Глаша и обе её помощницы — не в счёт. Интересно только: они здесь останутся или вечером на 410-м уедут?

Захожу в лагерь через главные ворота. Лагерь кажется совершенно пустым, даже ещё более пустым, чем тот, где я встретил Славяну. То, что здесь ещё осталась часть обитателей, роли не играет. А мне всё кажется, что никто никуда не уехал, что вот-вот из-за угла выбежит кто-то из знакомых. Прохожу клуб: куда сейчас — направо, налево? Налево — это в музыкальный кружок; так я с Мику и не пообщался в этот раз. Жаль, наверное, сейчас я бы даже болтовню её бесконечную вытерпел. Сворачиваю направо, к амазонкам. Флаг пиратский на двери Ульяна то ли забыла, то ли нарочно оставила. Некоторое время шарю рукой под крыльцом, наконец нахожу ключ, отпираю и захожу вовнутрь. Кровати, матрасы, одеяла, подушки; на одной из кроватей — сложенный комплект белья. Лезу в тумбочку: в тумбочке — обещанные чайник, полпачки чая, буханка хлеба и полпалки колбасы, завёрнутой в газету. Мысленно благодарю своих девок. На столе записка от Ульяны: половина текста перечёркнута, половина тщательно вымарана, а та, что читается, — обещание обязательно вернуться, и вместо подписи — сделанные красным стержнем две дурашливые рожицы, хорошо узнаваемые.

Оставляю записку на столе — сюда-то я ещё вернусь, потом передумываю и прячу её в нагрудный карман: так она меня греет. Запираю домик и иду в спортзал за вещами. По дороге — торопиться-то некуда — сворачиваю на лодочную станцию. Лодки все на берегу, загорают кверху килями; вёсла — под замком в сарае. Выхожу на пристань, вспоминаю, как давным-давно, множество жизней назад, танцевал на ней с Леной, — даже вспомнил мелодию и повальсировал чуть-чуть сам с собой. Тут же вспомнил и Алису, как она сидела утром на пристани, свесив ноги в воду. Интересно, водка у кибернетиков или в медпункте? Не то чтобы есть потребность, но вдруг понадобится — в медицинских, конечно же, целях, — для самолечения. Пока ностальгировал, уже и стемнело, и зажглись фонари. Вышел на площадь, сел на Ленину лавочку, потом глянул на Генду и подошёл к нему. Решётка входа в катакомбы оказалась, как я её и оставил, просто надета на крепёжные болты; тут же, в траве, валялась и фомка — удивительно, как она здесь пролежала всё это время. Хотя, конечно, Алиса в роли помощницы вожатой — это вам не Славя, так следить за порядком и каждые два часа подметать площадь не будет. Вспоминаю, что так и не отдал хозяевам ни фонарь, ни верёвку из спасательного комплекта — всё так и стоит у меня в тренерской в отдельном рюкзаке, и это хорошо. Тут прогудел с остановки автобус. Это что — это уже половина одиннадцатого? Вот я потерялся во времени!

Мимо меня проходит быстрым шагом докторша, пробегают, над чем-то смеясь, обе помощницы поварихи. И всё. Через какое-то время слышно, как заводится и уезжает автобус, а я решаю остаться на площади. Заснуть здесь будет труднее, чем в домике или в тренерской, а мне, как я предполагаю, главное — сейчас не заснуть. Представления не имею, где находятся баба Глаша с вожатой, но вряд ли они сейчас кинутся обыскивать лагерь. Собираюсь идти в домик, заварить чаю покрепче, чтобы не заснуть, и тут начинается светопреставление.

Без ожидаемого грома, а с каким-то шипящим треском где-то на противоположном конце площади в землю бьёт молния. Тут же гаснут фонари, гаснут луна и звёзды, а молнии начинают бить одна за одной. Грома по-прежнему нет, только треск и шипение. Фиолетово-лиловые вспышки, запах озона и ни капли дождя. Вспышка! Глаза выхватывают картинку, и опять чернота вокруг, чернота и зайчики в глазах. А до следующей вспышки я успеваю осознать только что увиденную картинку.

Вспышка! Мы с Леной идём танцевать на пристань.

Вспышка! Мой двойник — стоп, я его знаю: это Палач, — ползёт на руках по асфальту, оставляя кровавый след. Ноги его бесполезно волочатся ненужными придатками, а над ним возвышается Славя и готовится воткнуть в его спину обломок черенка от метлы.

Вспышка! Лена сидит на своей любимой лавочке и читает «Унесённые ветром».

Вспышка! Пионеры во главе с вожатой строем идут через площадь.

Вспышка! Лена приводит моего здешнего двойника из леса.

Вспышка! С рюкзаком за плечами я, оглядываясь, иду в сторону лодочной станции.

Вспышка! Палач тащит Славю за ноги в сторону душевой. Голова у Слави вывернута совершенно неестественным образом.

Вспышка! Славя выходит встречать автобус.

Вспышка! Моя (?) квартира, кухня. Семён и девочки сидят вокруг стола.

Вспышка! Мимо меня проходит толпа Ульянок. Что-то в них не так, а не пойму, что.

Вспышка! Алиса с Семёном играют дуэтом на гитарах.

Вспышка! Алиса сидит, свесив ноги со сцены. Рот её раскрыт, как будто она что-то кричит.

Вспышка! Я в лодке, отталкиваюсь веслом от пристани.

Вспышка! Лена выходит от кибернетиков и встречает здешнего моего двойника.

Вспышка! Ульяна убегает от Алисы.

Вспышка! Лена с Семёном на лавочке смотрят на звёзды.

Вспышка! Пионер в окружении двойников стоит на площади.

Вспышка! Алиса висит на дереве.

Вспышка! Лена отправляет Алису в нокаут.

Вспышка! Славя с красно-чёрной повязкой на рукаве.

Вспышка! Алиса кого-то выцеливает из арбалета. У меня чешется спина.

Вспышка! Семён и Мику идут, взявшись за руки.

Вспышка! Весь лагерь засыпан снегом. Перед памятником стоят Ульяна и Славя в зимней одежде и о чём-то разговаривают.

Вспышка! Лена бежит через площадь с ножом в руке.

Вспышка! Не моя квартира. Лена, повзрослевшая лет на пятнадцать, сидит в кресле и читает какую-то распечатку.

Вспышка! Алиса поджигает фитиль под памятником.

Вспышка! Ульяна ловит кузнечика.

Вспышка! Двойник с топором в руке гонится за Ульяной.

Вспышка! Мимо меня пробегает ещё какой-то двойник. Почему-то в камуфляжном комбинезоне.

Вспышка! Толпа пионеров гонит ещё одного моего двойника в сторону ворот.

Вспышка! Пионер стоит перед Семёном, сидящим на лавочке.

Вспышка! Лагеря нет. И леса нет. И реки нет. Вокруг — только степь, и груда чёрных камней в центре этого мира.

Вспышка! Пионеры на линейке.

Вспышка! Славя подметает площадь.

Вспышка! Опять пионеры идут строем, только пионеры почему-то в полувоенной форме.

Вспышка! Лена на крыльце клуба — первая встреча с Семёном.

Вспышка! Обгоревшая Славяна выползает из душевой.

Вспышка! Славяна плачет, прижимаясь к моей груди.

Вспышка! Домики с выбитыми стёклами, ржавые створки ворот, лежащие на земле, облезлый забор.

Мой мозг перегружается, и я перестаю воспринимать какую-то ни было информацию. И тут неожиданно вспышки прекращаются, зажигаются фонари и очень быстро начинает холодать. Кто там скучал по зиме? Надо бежать, но куда? Домик фанерный, вымерзнет в пять минут, но там два одеяла и чайник; спортзал кирпичный, но там только моя верная портьера и спортивный костюм. Бегом к спортзалу за вещами, а оттуда — в домик! Но успеваю добежать только до крыльца столовой, как начинается ливень.

Это какой-то суперливень. Горизонтальные струи воды лупят в северную стену столовой, и мне остаётся только радоваться, что крыльцо смотрит на юг, и я пока ещё остаюсь сухим. Дорожки мгновенно превращаются в реки, а перекрестки — в озёра. По воздуху пролетают какие-то тряпки. Поток воды несёт мимо меня в сторону реки чьи-то забытые сандалии. Постепенно ветер начинает меняться на западный, но ослабевать и не думает; понимаю, что на крыльце мне уже не отсидеться, и, набрав воздуха, прыгаю с крыльца в несущийся поток. Успеваю пробежать в сторону спортзала от силы пятьдесят метров. Спотыкаюсь обо что-то — под водой не видно, обо что, — падаю, поток подхватывает меня и несёт, несёт, несёт в сторону пляжа через лесок. Где-то в леске я всё-таки ударяюсь головой и теряю сознание.

Пришёл в себя на границе леса и пляжа. Утро, тепло, птички, ветерок, головная боль. Сотрясения, похоже, нет, руки-ноги целы, но жизнь малиной не кажется. Чувствую себя отбивной, которую уже обработали, но ещё не успели пожарить. Встаю, держась за дерево, оглядываю себя. Свежевыстиранная пионерская форма превратилась в рубище. Снимаю рубашку, проверяю карманы и нахожу записку — удивительно, но записка почти не пострадала; ключи от домика тоже на месте.

Пошатываясь, бреду к кромке воды, там падаю на колени и долго пытаюсь рассмотреть своё отражение в воде, но, хоть вода и выглядит неподвижным зеркалом, ничего толком разглядеть не удаётся. Вспоминаю, что в тренерской на дверке шифоньера есть зеркало; со стоном встаю на ноги и оглядываюсь. Ночной катаклизм полностью вымыл и вычистил лагерь: на аллеях — ни одной соринки; стена спортзала такая яркая, будто её мыли с песочком и с мылом от грязи и копоти; песок на пляже чистый, утрамбованный и гладкий — цепочка моих следов на нём похожа на следы первого землянина, высадившегося на необитаемую планету.

Пока шёл к спортзалу, начал медленно приходить в себя. Первым очнулся желудок и настойчиво попросил чем-нибудь наполнить себя. Вспоминаю: две банки консервов, пакет сухарей, полтермоса чая, полная кружка варенья. А в домике — буханка хлеба и колбаса. По летней жаре колбасу нужно съедать. Сейчас, только заберу свои вещи — и в домик, а там уже и позавтракаю. И только в тренерской до меня доходит, наконец, что, несмотря на потерю сознания, я не пришёл в себя в автобусе, как это обычно бывало, а остался там же, в лагере, где и был. И, судя по отсутствию обитателей, цикл ещё не начался. Или их цикл ещё не начался, или мой ещё не кончился, хотя удар головой об пенёк с потерей сознания — достаточный повод для переброски меня в новый цикл. На мой взгляд, не хуже принудительного сна.

Посмотрел наконец-то на себя в зеркало: могло быть и хуже, а так — несколько ссадин плюс грязная пионерская форма. Форму постираю, конечно, но, боюсь, не спасу. Но, как нас учит Ольга Дмитриевна, «Пионер всегда должен быть опрятен и чист!» — поэтому умылся, постирался и опять переоделся в спортивный костюм.

Забираю свой рюкзак, кидаю в него же верёвку и фонарик из второго и иду в домик. Рюкзак на одном плече, кружка с вареньем в руке. Пока иду, верчу головой туда-сюда в поисках следов катаклизма, но так ничего и не вижу. Ни одной сорванной крыши, ни одного поваленного дерева, ни одного выбитого стекла. А ведь как лило, как сверкало, как дуло… Похоже, что главной целью стихийного бедствия была уборка лагеря. Непонятно только, зачем мне картинки во время грозы показывали, но я и это пережил. Около столовой стою минуту, но заглянуть к бабе Глаше так и не решаюсь: как-то нехорошо получилось у меня с ней — и игнор мой почти демонстративный, и поведение в последние два дня несколько грубоватое. Надо будет всё же извиниться, но позже, когда еда закончится. Если, конечно, она здесь.

В домике кипячу чайник, достаю колбасу, достаю хлеб, сижу завтракаю и составляю план своего поведения. Как обычно, при попытке что-то спланировать дальше, чем на несколько часов вперёд, захожу в тупик. Ясно, что мне нужно где-то жить — есть два места наверху и ещё бункер; ясно, что мне нужно что-то есть. Моих запасов хватит ещё на сутки, если не экономить, или на двое, если экономить. А что потом? Начать с бункера, потом можно пройтись по домикам — может, у кого конфеты завалялись; можно — нет, нужно будет взломать столовую: Алиса обещала, что небольшой запас продуктов там есть. У Жени в погребе какие-то банки ещё стояли. А потом бежать на поезд, ехать до следующего «О/п „Пионерлагерь“» и мародёрить там. Это, конечно, если ожидание затянется, а вдруг оно до бесконечности затянется? Вдруг, пока я здесь, новый цикл не начнётся? Вспомнил кошкодевочку — любил в моём лагере Сыроежкин рассказывать историю, что, дескать, живёт в окружающих лагерь лесах такая. С виду — девушка лет шестнадцати, только уши, как у большой кошки, зрачки в жёлто-зелёных глазах вертикальные и, главное, хвост. Живёт одна, людей избегает; кто её увидит — тому потом в жизни повезёт. Сколько по окрестному лесу в родном лагере ни ходил — так её и не встречал никогда, но вдруг это не легенда? Пойти поискать да отобрать у неё запасы? Есть ещё мешок сахара у кибернетиков — можно будет меновую торговлю с этой кошкодевочкой наладить.

Пойду-ка я погуляю, осмотрю лагерь целиком. Пустой, совершенно целый, свежевымытый лагерь. Без пионеров, без вожатой. Может быть, ещё раз, уже при свете дня и не торопясь, пошарюсь в запертых кабинетах административного корпуса; или узнаю наконец, где Женя прячет хорошие книги; или схожу в баню — в этом цикле я ни разу в бане-то не был, всё душем в спортзале обходился. А проблемы буду решать по мере их поступления.

Выхожу из домика, сворачиваю направо и ещё раз направо, на поперечную аллею, ведущую к приюту одиноких кибернетиков, и на перекрёстке с главной аллеей натыкаюсь на Ольгу Дмитриевну.

Вожатая, не заметив меня, проходит по главной аллее в сторону площади. Надо бы, конечно, окликнуть и поздороваться, но, с другой стороны, что мы можем сказать друг другу нового и хорошего? Я, с её точки зрения, сбежал ещё два дня назад и, следовательно, не существую; она мне, в общем-то, жить не мешает. Правда, если я собрался остаться ещё на цикл, легализоваться нужно хотя бы потому, что так просто спокойнее. В общем, так: от вожатой я не прячусь, но и за ней не гоняюсь. Столкнёмся — поздороваюсь, окликнет — убегать не буду, а иначе — живу своей жизнью. А по приезде пионеров что-нибудь решу.

Кстати, в отсутствие пионеров Ольга Дмитриевна преобразилась самым приятным образом. Она сейчас совсем не похожа на показательно-строгую и одновременно взбалмошную пионервожатую, готовую напомнить неосторожному пионеру, что он, пионер, должен жить жизнью своего отряда, а не праздно шататься по территории лагеря. Вместо привычных атрибутов вожатой — пионерской формы, галстука и панамки — на ней короткое летнее платьице. В одной руке букет ромашек, в другой — босоножки; расслабленная и неторопливая походка, столь же расслабленное, под стать походке, выражение лица — дачница на прогулке. Она чуть заметно улыбается чему-то своему и, кажется, ещё и тихо напевает, и это явно не «Взвейтесь кострами!» Красивая и славная девушка, а вовсе не самодур всея «Совёнка». С такой девушкой даже мне хочется провести время. Интересно, Ольга была уже на пляже? Видела ли одинокую цепочку моих следов? И если видела, то что подумала?

А вот перед бабой Глашей нужно и должно извиниться, и следует с бабой Глашей пообщаться. И о намёках Пионера ей рассказать, и послушать, что она ответит, и о своих мыслях. Да и обедать горячим тоже полезно, хотя день ещё только начинается.

Пока так размышлял, вожатая скрылась, свернув в сторону музыкального кружка. Тоже обход делает? Возможно. Ну, тогда составлю ей незримую компанию и тоже начну с остановки.

На остановке, как и ожидалось, пусто. Вспоминаю вчерашние проводы, грущу немного, утешаю себя тем, что жизнь продолжается, пусть даже в здешней извращённой манере. Ветер гоняет бумажку — поднял, посмотрел: «Ты здесь не просто так!» — моим почерком. Ну, кто бы сомневался. Кто тот первый двойник, что её написал? Делаю из бумажки самолётик и отправляю его в свободный полёт — далеко не улетит. Эта бумажка какая-то неуничтожимая, как неразменный пятак, и существует во всех лагерях. Не отказал себе в удовольствии — прогулялся до ближайшей опоры ЛЭП. Похоже, повторяю Ольгину траекторию: тут она цветы и нарвала. Улыбаюсь, снимаю кеды, связываю их шнурками и вешаю на плечо, закатываю до колен штанины — только цветы рвать не стал. Всё, теперь я такой же отдыхающий, как и Ольга. И походка у меня становится столь же плавная и неторопливая, тем более что я с десяти лет не ходил по земле босиком и, делая каждый шаг, испытываю весьма смешанные чувства. Но всё равно это приятно.

Возвращаюсь назад, к убежищу кибернетиков, трогаю дверь — заперто; заглядываю в окна — кошкоробот недоделанный на верстаке, чудо-арбалет где-то спрятан; на всякий случай пробую оконные рамы — все закрыты, а в форточку лезть мне не хочется. Это место я проверил. Теперь знаю, что если понадобится сахар или водка, придётся выдавливать стекло — знать бы ещё, как это делается.

Что у нас там дальше по списку? Два места, где я в этом цикле ни разу не был: баня и музыкальный кружок. Ну, в баню мне сейчас не хочется; так, дверь приоткрыл — вроде всё на месте; а из музыкального кружка гитару бы позаимствовать, но не вышло — заперто. Стою на крыльце музыкального кружка, размышляю, куда дальше: или по тропинке напрямую к Лениному домику, или обходить через площадь. Нет, через площадь далеко, поэтому иду через лес. Вот только приходится опять влезть в кеды: веточки и шишки на тропинке не благоприятствуют ходьбе босиком; горожанин я в надцатом поколении — мне простительно.

Домик Лены надёжно заперт — и дверь, и окно. Ну и ладно, варенье будет целее, и записка, к нему прилагающаяся. Иду дальше, к домику вожатой. Да ведь и мой домик это тоже, столько в нём прожито. Вот велосипед, вот шезлонг — мелькает мысль тут, в шезлонге, Ольгу и подождать. Нет, всё-таки подобные импровизации меня однажды погубят: зачем-то поднимаюсь на крыльцо, стучусь и, не дождавшись ответа, тяну за дверную ручку — заперто. Интересно, что бы стал делать, если бы оказалось открыто? А если бы ответили? Хотя, кажется, от кого здесь сейчас запираться-то?

Однако такой бесцельный обход лагеря начинает надоедать, поэтому, чтобы не петлять между домиками, по тропинке иду напрямую к сцене и мимо сцены к библиотеке. «Привет, Женя, есть что почитать?» — а Женя мне в ответ: «Да, Шопенгауэра вот вчера новое издание завезли. Не желаешь ли приобщиться? А то предыдущее всё исчеркали, вандалы!» Разумеется, библиотека тоже на замке. Около библиотеки стою минуту, выбираю дальнейший маршрут и решаю двигаться дальше «Ульянкиными тропами», как их однажды назвала Алиса. Чувствую себя полным придурком, но временно, пока никто не видит, впадаю в детство, играю в каких-то индейцев, а может, ниндзя: передвигаюсь, пригнувшись, перебежками от куста к кусту, осторожно высовываясь из-за куста и замирая при каждой остановке. Так, не замеченный врагами, пересекаю ещё один лесной язык и выхожу между волейбольной и бадминтонной площадками к углу спортзала.

Спортзал — моё логово: там на брусьях сушится пострадавшая в ночном катаклизме пионерская форма, там ещё остались кое-какие мои вещи и непрочитанная макулатура, изъятая из бункера, которую мне совершенно не хочется даже перелистывать. Рассматриваю форму: удивительно, но, просохнув, она оказывается во вполне сносном состоянии. Вылезаю из спортивного костюма, а то уже становится жарковато, надеваю плавки, влезаю в пионерскую форму, отдаю сам себе салют перед зеркалом и марширую на пляж. Чёрт! Главный вход же заперт. А я хотел, чтоб было красиво, а так — весь задор пропал. И уже в обычном настроении через пожарный выход направляюсь к пляжу.

Тут, собственно, моё одиночество и заканчивается. На краю пляжа, в тени берёзы, сидит баба Глаша, а на воде, около буйков, видна голова Ольги Дмитриевны.

Баба Глаша что-то пишет в толстой тетради и, не поднимая взгляд, произносит:

— Мы тут с Олей поспорили, когда вы объявитесь, Семён. Я говорила, что в обед, как проголодаетесь, а Оля — что с приездом автобуса. Выходит, мы обе спор проиграли.

— Доброе утро, Глафира Денисовна…

— Да доброе, доброе.

— …Наверное, всё-таки вы выиграли. Я же собирался ближе к обеду в столовую стукнуться, а здесь случайно на вас наткнулся.

Тут меня наконец замечает Ольга Дмитриевна и кричит из воды:

— Семён! Идите сюда, поплаваем!

Смотрю на бабу Глашу, а та ворчливо так бурчит:

— Иди-иди. Составь компанию девушке, в кои-то веки она…

Баба Глаша пытается подобрать слово, но, отчаявшись, только машет рукой.

— Старею. Иди, не стой как пень — видишь, девушка красивая зовёт. А моё ворчание сегодня ещё наслушаешься.

А Ольга — нет, Оля (она говорит, что она Оля, да и у меня язык не поворачивается назвать её такую Ольгой, а уж тем более Ольгой Дмитриевной) — разошлась не хуже Ульянки на пике активности. Она ныряет с буйка, она брызгает водой, она пытается поднырнуть под меня и утопить, предлагает сплавать наперегонки или посоревноваться, кто дольше продержится под водой, и при этом визжит, как первоклассница на ледяной горке. А я, вспомнив свою сегодняшнюю игру в индейцев, всячески ей в этом потворствую. Баба Глаша только качает головой, наконец не выдерживает и, крикнув: «Дети, в два часа жду вас в столовой!» — уходит.

Наконец Оля устаёт резвиться, и мы, посиневшие и уставшие, выбираемся на песок, где сразу же и падаем. Оля неожиданно серьёзнеет.

— Семён, ты не представляешь, как я тебе благодарна. Что бы там ни ворчала баба Глаша.

Я поворачиваю голову в её сторону и натыкаюсь на внимательный и какой-то даже опасливый взгляд, словно Оля размышляет, можно продолжать или не стоит. Я молчу, только вопросительно смотрю ей в глаза.

— Я так редко… воплощаюсь — да, воплощаюсь, — а такую радость при этом испытала вообще в первый и, не исключено, что в последний раз. Не скажу за Ольгу Дмитриевну, но девушка Оля — теперь твой вечный должник.

Помолчав ещё, Оля продолжает:

— Семён, я ведь не человек.

Ага, репликант она — «Нексус-6». В умные головы приходят хорошие мысли.

— На день рождения тебе дарят бумажник из телячьей кожи…

— Это ты сейчас о чём?

— Да так, одно кино вспомнил. Оля, так и я — не человек, давно это подозревал, а недавно доказательство получил. Здесь, по-моему, вообще нет человеков.

— Не скажи: вот баба Глаша, например, она — человек. Но я не о том, я не о теле — оно у меня с вами одного происхождения; я о том, что внутри, что вас делает людьми.

Интересно, как же попало это высшее существо — я про бабу Глашу, если что, — в нашу компанию?

— И что же делает нас людьми, по-твоему? И, главное, что с тобой-то не так?

— Всё не так. Я была создана искусственно, чтобы встречать таких, как вы. Чтобы они не убегали, встретив незнакомого человека… Нет, я не смогу это объяснить. У Оли не хватит слов, а Ольге Дмитриевне это просто не придёт в голову. Вы… можете двигаться — да, двигаться куда-то и развиваться. А я существую всегда в двух вариантах. Том или этом.

М-да, вот и ещё одна незаметная драма. А что мне с этим делать? Если и Оля сейчас расплачется.

— А ты не пробовала сама куда-то двигаться? Может, ты ошибаешься?

— Не получается. Девушка Оля, которая способна на это, существует всего по несколько часов, и то далеко не каждый цикл, а вожатая — это всего лишь набор примитивных алгоритмов.

Вспоминаю поведение вожатой: в целом Оля права, но я всё же нахожу пару-другую эпизодов, которые не позволяют мне до конца принять эту версию. А может, это я и обманываю сам себя; может, это мне просто жалко милую Олю.

— Знаешь что, Оля. До недавнего времени я тоже был набором тупых алгоритмов. Может, не всё так печально?

Хотя почему «был»? Таким и остался, но не хочу с Олей так пессимистично.

— Нет, Семён, есть вожатая, напичканная стереотипами, а есть девушка Оля — всего лишь эмоциональная матрица поверх тех же стереотипов. Кстати, тетрадку верни на место. Это всё-таки память о моём оригинале.

Вот оно, откуда тетрадка-то. Хорошо, что ещё не выкинул.

— Память? А что с ней самой, с оригиналом?

— Не знаю, — пожимает плечами, — практика закончилась, она и уехала.

— Что-то ты меня, Оля, в тоску вгоняешь. Может же и вожатая очеловечиться? Может, проблема в том, что она постарше пионеров будет, и ей сложнее меняться, и времени на это больше нужно?

— Наверное. Только это будет Ольга Дмитриевна, ну, может быть, Ольга. А для Оли там нет места. Ладно, ну что мы о грустном! Пойдём уже, нас же баба Глаша ждёт.

Оля энергично вскакивает, отряхивается от остатков песка, смотрит на воду, смотрит на меня, смотрит на спортзал, который через дорогу.

— Семён, извини, пожалуйста, можно у тебя в спортзале душ принять? А то баня далеко.

Святая простота. Чем-то мне в своей наивности и невинности Оля сейчас напомнила Сашу. Кстати, как Саша там, на перезарядке, или куда отсюда пионеров возят?

Хочется, опять же, пошло пошутить про порнофильмы, но вижу, что не поймёт. Не поймёт и наверняка обидится.

— Ты здесь хозяйка, в конце концов. У тебя ключи есть? А то надоело уже через пожарный вход обходить.

Одежду — в охапку, и, как были, заходим в спортзал. Оля — сразу в душ, а я в тренерскую — переодеться в сухое.

Стою на крыльце спортзала с Олиной тетрадкой в руках, жду, когда она наконец соизволит из душа выйти. До чего всё-таки девушки долго моются. Наконец выходит — смотрим внимательно друг на друга.

— Что?

— Что?

— Я первая спросила.

— Ну, во-первых, очень сложно разглядеть в Ольге Дмитриевне Олю, но можно попробовать. А во-вторых, Оль, ты можешь рассказать мне, что здесь происходит вообще? Не баба Глаша, к которой у меня свои вопросы, а ты — моя сестра по лаборатории. Кстати, вот твоя тетрадка. Теперь твоя очередь.

— У меня всё проще. Ольга Дмитриевна многое не видит в Семёне из-за заложенных ограничений. Вот я и пытаюсь тебя разглядеть, понять и запомнить, чтобы она этим пониманием тоже пользовалась. Хуже не будет ни тебе, ни мне, ни ей.

— Оль, ты так старательно отделяешь себя от вожатой. А по мне, так вы одна и та же личность.

— Пойдём в библиотеку, тетрадку вернём, а потом — в столовую.

Не хочет о своём втором «я» разговаривать.

— Не хочешь о своём втором «я» разговаривать? Ну, заставлять не буду — пойдём. По дорожке или как?

— Или как. Ульянкиной тропой.

— А, ты тоже знаешь это выражение.

— Трудно не знать. Хотя теперь в лагере скучно будет. Ульянка остепеняться начнёт, а всё ты виноват.

— Думаешь, получится у меня? А вот ваша скука — она только в ваших руках.

— Я в тебя верю, всё получится.

Так за разговором доходим до библиотеки. Здешние закоулки, как выяснилось, Оля знает не хуже меня.

— Подожди, — она засовывает руку куда-то в отдушину и достаёт оттуда пару ключей. — Запомнил?

— Ты мне так все секреты выдашь.

— А! — Оля только машет рукой с ключами. — Тебе-то можно, я надеюсь. Кстати, вожатая про это не знает, имей в виду. И в прочих местах, если поискать хорошо, ключи найдутся. Потом покажу.

Зашли в библиотеку.

— Сейчас ещё сюрприз покажу. Открой Шопенгауэра.

Беру философа, открываю.

— И что я должен увидеть?

— А теперь возьми любую другую книжку.

А вот это уже интересно: текста нет, то есть текст есть, но прочитать я его не могу, взгляд не задерживается на строчках.

— К приходу автобуса всё нормализуется. Но если в предыдущий цикл возьмёшь себе за труд вызубрить не меньше десяти тысяч знаков, то как минимум одно отличие в тексте найдёшь. А иногда смысл текста выворачивается на сто восемьдесят градусов. Это я про твой «Справочник» намекаю, если что — раньше он, кстати, назывался «Описание». И всегда смотри на выходные данные и даты в книге. Если они есть, значит, книга пришла снаружи и не меняется.

Открываю погреб, спускаюсь вниз. Мелькает мысль: «Сейчас Оля люк закроет и чем-то придавит». Кладу тетрадку на старое место. Выбираюсь наверх, закрываю люк.

— Ну что? Пошли?

— Подожди. Я добегу до своего домика. Если хочешь — пошли вместе.

Идём к домику вожатой. По дороге Оля рассказывает свою точку зрения на здешнюю вселенную. В сущности, Оля знает не так уж и много. Да, есть система лагерей; да, они находятся в замкнутом пузыре пространства; лагеря эти разные, но в то же время как бы один — по крайней мере, всякое событие, происходящее в одном лагере, обязательно отражается в остальных. Да, одноимённые обитатели — тоже копии друг друга, но тут сложнее, потому что каждый пионер, получив базовую программу и память, дальше развивается самостоятельно, и хотя все изменения сбрасываются между циклами, что-то всё же остаётся — включается в состав уже индивидуальной базовой программы, и каждый абориген становится постепенно уникальным. Всё это происходит медленно, но все эти изменения видны; видны и отличия, допустим, между Мику из разных лагерей, причём чем дальше друг от друга отстоят эти лагеря, тем больше эти отличия. Чтобы эти отличия не превосходили какой-то критической величины, система иногда тасует обитателей лагерей случайным образом. Ну и сбои, конечно, бывают — так появляются такие персонажи, как, например, здешняя Саша. Если они не вызывают отторжения остальных обитателей, то приживаются.

И за всем этим наблюдает Ольга Дмитриевна с функциями координатора. Разница между пионерами и вожатой в том, что пионеры развиваются индивидуально, а накопленная вожатыми информация каждый раз объединяется, усредняется, обрабатывается и равными долями распределяется обратно им в мозг. А когда кто-то из пионеров настолько изменится, что система не признает его за своего и выкинет из цикла, то появляется девушка Оля, задача которой — встретить напуганного пионера, приютить, пригреть, приласкать и направить к бабе Глаше. На место же этого пионера выдвигается кандидат из младшего отряда, а место в младшем отряде занимает новая личность.

Так, пока Оля рассказывает, доходим до домика.

— Подожди здесь — я сейчас.

Оля скрывается в домике, а я плюхаюсь в шезлонг и собираюсь задремать. Но задремать не получается: через пять минут Оля появляется на крыльце в новом платье и с блокнотом вожатой в руках. Что-то в ней не так. Наконец соображаю: пионерский галстук. На мой вопросительный взгляд следует ответ:

— Не успею переодеться к автобусу, а без галстука что же за вожатая?

— Что, сегодня?

— Да, в пять часов. Три часа мне осталось. Ну что, пошли в столовую?

— Пошли. Вопросы можно задать?

— Задавай, что смогу — отвечу.

Идём не торопясь к столовой, а из всех вопросов задаю первым и единственным, кстати, далеко не самый нужный.

— Скажи, а тебе не хотелось свободы?

— Семён… Конечно, хотелось, и хочется. Но как? Вожатой это недоступно, а я появляюсь на несколько часов и всего в… не скажу, какой раз. И ещё у меня есть чувство долга перед моими создателями. Если бы не они, меня бы не было.

Просто кодекс бушидо и к нему приложение — самурай в панамке. Не говорю ей, что создателям её на неё давно наплевать; не говорю ей, что у создателей её тоже должны быть перед нею обязательства. Ничего не говорю — пусть сама до всего доходит. Попросит — скажу. Не говорю и о том, что роботом себя легко считать. Хотя нет, об этом говорю.

— Что ж вы все себя первым делом роботами объявляете? Просто синдром Двачевской какой-то.

Идём не торопясь к столовой, молчим, только вздыхаем по очереди, каждый о своём.

— А если бы я в другом лагере оказался, не в вашем?

— А в другом бы не оказался. Все такие, как ты, скатываются сюда. На автобусе прибывают или на поезде.

Я люблю сочинять сценарии ужастиков: баба Глаша убивает обрётшего самосознание пионера, разделывает его и потом кормит его мясом обитателей лагеря в течение всей смены.

— И ты их отдаёшь в жертву бабе Яге?

— Ну, выходит, что так. Только она — не баба Яга, она не ест маленьких детей.

— Так-то мне двадцать семь.

— Я догадывалась. А мне — девятнадцать.

А по тому, как вела себя на пляже, я уж подумал, что лет семь или восемь.

— И что с пионерами дальше происходит?

— Я не знаю, Семён. Обычно я уже убегаю встречать автобус в это время, а они остаются вдвоём. Ну а Ольге Дмитриевне потом нет до этого дела.

Уже почти пришли. Надо всё-таки сказать девушке что-то ободряющее, а то она совсем скисла. Говорю просто чтобы что-то сказать:

— Знаешь, Оль, вчера мне приснился сон. Я не буду тебе его пересказывать, но одну мысль оттуда тебе подкину — может быть, и поможет. Ты сейчас разделена на две части: есть Оля и есть Ольга Дмитриевна. Попробуй стать целой — не знаю, как, думай сама. Может, и увидишь какой-то выход.

В столовой вкусно пахнет, накрыт праздничный, по меркам пионерлагеря, стол, баба Глаша — при полном параде, только орденов не хватает.

— Ну наконец-то, дети, где вас носит?

— Баба Глаша, дети немножко поиграли и серьёзно поговорили.

Я почему-то решил, что если здесь и сейчас присутствует Оля, то и баба Глаша — тоже не Глафира Денисовна.

— Я надеюсь, плодотворно поговорили.

Я только пожимаю плечами: не мне решать. Переглядываюсь с Олей.

— Там видно будет.

В диалог подключается Оля:

— Баба Глаша, а что за праздник такой?

— А вот в его честь. Можете считать это праздничным банкетом!

— А ведь раньше скромнее обходились.

— Оля, всё когда-то бывает впервые.

Сидим, вкушаем, произносим тосты, чокаемся компотом, потом повышаем градус и переходим на яблочный сок. Баба Глаша расстаралась: первое, второе, десерт. Доктора наук умеют прекрасно готовить.

Как-то незаметно перехожу с доктором наук на «ты», Оля — так та давно уже на «ты». Баба Глаша сыпет историями из древненаучной жизни, рассказывает о двух школах употребления технического спирта, сложившихся в Академии наук, рассказывает о студентах на экзаменах — анекдоты, взгляд преподавателя. Я тоже пытаюсь вспомнить что-то весёлое из своей жизни, описываю в красках свой первый побег и погоню Жени за Электроником через весь лагерь — был и такой эпизод — от бани до пляжа. Электронику тогда пришлось спасаться вплавь и отсиживаться до темноты на буйке, и правильно, ибо нефиг пытаться подглядывать — ну, Женя так решила, что подглядывать. Оля тоже рассказывает о лагерной жизни глазами вожатой. Достаётся от неё и мне: Оля описывает моё появление здесь, и выглядел я, оказывается, не так круто, как мне тогда это казалось; но поскольку я попал в поле вариантов, допускаемых программой, она меня пропустила.

Наконец Оля начинает беспокойно ёрзать и поглядывать на часы.

— Что, пора?

— Да, баба Глаша, через сорок пять минут автобус — пора. Семён, ты прости, но через полчаса вместо Оли появится Ольга Дмитриевна. Я не хочу, чтобы ты меня в этот момент видел.

— Оля, подожди-ка, дай свой блокнот на секунду, пожалуйста.

Баба Глаша берёт блокнот, находит нужную страницу и что-то там пишет.

— Ну всё, Семён, поздравляю тебя. Отныне ты — официальный физрук «Совёнка». В этом цикле — здесь, а через пару циклов это расползётся по всей системе.

Оля смотрит на меня, на бабу Глашу, читает запись в блокноте, показывает мне. Так, оказывается, выглядит штатное расписание «Совёнка»: вожатая, повариха, помощница поварихи, посудомойка, врач — и теперь появился физрук.

— Ой, баба Глаша, спасибо вам, а то я одна просто зашивалась.

Выходим вдвоём с Олей на крыльцо столовой.

— Семён, ещё раз, даже только за моё сегодняшнее воплощение, спасибо тебе огромное.

— Как думаешь, появишься через цикл?

— Я не знаю.

— Смотри, я в тебя верю. И о нашем разговоре подумай.

— Я попытаюсь. Ну всё, мне нужно в домик, а то не успею.

И побежала, только подошвы босоножек по дорожке застучали.

А я возвращаюсь в столовую.

— Семён, ты первый, кто сказал волшебное слово.

— Это какое же слово я сказал, баба Глаша?

— Не мешай, Семён, я долго готовилась и решалась. Три дня назад ты первый из активированных сказал, что сам будешь решать, что хорошо, а что плохо для лагеря. А я тебе ответила, что тогда это твоя ответственность. Так что вот это теперь твоё.

Она достаёт из-под стола и протягивает мне небольшую брезентовую сумку, вроде тех, в которых носят противогазы.

Раскрываю сумку: если бы в СССР придумали пульт дистанционного управления телевизором, он бы выглядел именно так. В сумке — покрашенная серой эмалью металлическая коробочка, по размерам — чуть больше брикета мороженого. Один торец закрыт резиновой крышкой, под резинкой — стеклянное окошко, крышка другого торца держится на четырёх винтах. На одной из граней — ползунок выключателя, диск наподобие телефонного номеронабирателя и четыре тёмно-коричневые кнопки.

— И куда я с этого могу позвонить?

— Это выключатель.

— Это когда лень вставать, а свет в домике нужно выключить?

— Нет, это когда нужно выключить нахального молодого физрука… Можно временно лишить сознания, можно стереть память первого уровня, можно стереть память до нуля, можно просто стереть. Действует даже на таких, как ты, и придумано как раз для таких, как ты. Я должна была сейчас применить эту штуку по тебе, просто для сохранения стабильного состояния системы. А сама воспользовалась твоими словами как поводом, чтобы спихнуть с себя эту ответственность. Мне девяносто четыре года, Семён, и я живу вне циклов, поэтому могу умереть в любой момент. А Виола не успеет сюда добраться. Я бы отдала эту штуку Оле, но она никогда не сумеет ею воспользоваться. Так что кроме тебя — некому. Ещё раз повторю: я должна была применить эту штуку по тебе, а теперь тебе решать, по кому применять эту штуку. Хочу только сказать в своё оправдание, что выключатель я ни разу не использовала по-настоящему. Максимум — лишение сознания, чуть-чуть фальшивых воспоминаний и эвакуация в Город.

— А, этот, который лагеря вырезал?

— Этого не я — я уже не могу гоняться за ним по лагерям, а он сюда не успел добраться; этого — сама система, когда он какой-то порог превысил. Кстати, и к тебе это тоже относится. Управляющие ЭВМ — они не различают добра и зла. Будешь действовать слишком активно — сотрут, независимо от твоих намерений.

И тут я начинаю чувствовать какое-то беспокойство, даже мысли начинают слегка путаться. Нервно оглядываюсь по сторонам, ничего не понимая.

— Что, почувствовал? Цикл начинается. Сейчас пионеры просыпаются в автобусе, а автобусы разворачиваются на остановке. Беги встречать — это и твоя обязанность теперь тоже.

Хочется ещё о многом спросить у бабы Глаши, но она меня отправляет:

— Беги-беги, я же вовсе не завтра помирать собралась, ещё поговорим. А мне тоже некогда, мне ещё ужин на всю ораву готовить.

Я едва успеваю. На площади мне навстречу попадаются доктор и обе работницы столовой, они спешат к себе, а я бегу к остановке. На бегу киваем друг другу, как будто так и надо. А вот и остановка: не один автобус — два.

Октябрята уже выгрузились, стоят вокруг вожатой и внимают. Вожатая занята перекличкой, поэтому не делает мне замечаний ни за опоздание, ни за отсутствие галстука, только осуждающе качает головой. Оба моих зайца, заметив меня, показывают пальцами и о чём-то шепчут соседям.

Стою, пытаясь отдышаться, перед вторым автобусом. Последние старшие как раз выгружаются, обвешанные чемоданами, рюкзаками и спортивными сумками. Лена смотрит на меня так, словно хочет вспомнить, где она меня видела, а сама делает вид, что внимательно слушает Мику. Саша, кажется, ещё на пару лет повзрослела и уже активно учится стрелять глазами. Шурик и Электроник о чём-то беседуют между собой, при этом Электроник периодически поглядывает в сторону Жени. Женя делает вид, что не замечает Электроника, но при этом стоит так, чтобы тому не пришлось сильно выворачивать шею.

И тут на мне виснут с визгом две рыжих девки, я делаю шаг назад, теряю равновесие, и мы все трое валимся на газон. А я перед этим ещё успеваю заметить, как Ольга Дмитриевна улыбается в секундном проблеске человечности.