Спали мы, во всяком случае я, совершенно без сновидений, и, не испытывая угрызений совести, проспали и подъём, и линейку, едва успев к завтраку. Ульяна, как самая активная, подскочила без десяти восемь: «Народ, а мы на линейку идём?». На что получила резонный ответ: «Ты что, мать, с дуба рухнула?», после чего в домике всё опять затихло ещё минут на сорок. Господи, какое, оказывается, удовольствие — спать на кровати. Напроситься к девкам в постоянные квартиранты, что ль?

Пока идём к столовой, Алиса коротко рассказывает о своём приключении. Она провалилась в коридор ещё позавчера утром, отойдя с тропинки по… — ну, в общем, отойдя с тропинки. И в результате просидела в этом бункере больше суток и уже совсем отчаялась. Чтобы как-то занять себя, начала читать литературу, оставленную в шкафах, и наткнулась на «Справочник», ну а после прочтения конкретно про меня она решила, что я один из создателей лагеря, прибывший для каких-то своих нехороших целей.

— Страшно было?

— Очень. По коридору шла и зажигалкой светила — было страшно, а потом, когда зажигалка кончилась и пришлось на ощупь идти, — ещё страшнее, и потом, когда поняла, что дверь открыть не смогу и обратно по коридору тоже не смогу себя заставить пройти. Подумала, что так там в бункере и останусь. А когда «Справочник» почитала, стало просто горько и тоскливо.

Хочется ещё порасспрашивать Алису, но на входе в столовую нас перехватывает Ольга Дмитриевна.

— Явились, голубчики! Ну и что вы все трое скажете в своё оправдание?

Я только успеваю сжать локоть Алисы и выдвигаюсь вперёд. Не имеет смысла провоцировать бесполезный скандал.

В принципе, реальных рычагов у вожатой нет, вся её власть держится на традиции и программном обеспечении, поэтому мы стоим молча, я спокойно смотрю в лицо вожатой и жду, когда она выдохнется. Берегу цветы своей селезёнки. Насколько я понимаю вожатую, ей давно уже всё равно, чем занимаются подопечные, и сегодняшняя, например, предполагаемая выволочка задумывалась более для приличия, соблюдения тех же традиций и, возможно, по требованию управляющей программы, хотя я сомневаюсь, что программе есть до этого дело. Наконец Ольга Дмитриевна выдыхается и, пообещав, что подумает, что ей с нами делать, милостиво допускает нас к завтраку. Царица. Тут мы с девочками расстаёмся: они идут за один столик, я за другой. По дороге к окошку раздачи меня вылавливают, ну конечно же, октябрята.

— Всё-всё будет, не беспокойтесь. После завтрака на футбольном поле.

Баба Глаша посматривает на меня, как будто что-то ждёт, но я, поздоровавшись с ней, делаю вид, что не понимаю намёков.

На футбольном поле хорошо. Разминка, проверка вчерашнего материала: у кого-то не получается — этих запускаю по вчерашней программе, кто-то хорош — тем начинаю показывать простейшие удары по мячу. Один малёк отсеялся, зато пришли двое новых. Нас теперь десять человек. Ну нравится, оказывается, мне это! И мелюзга нравится — кажется, это единственные нормальные люди здесь; надо будет порасспросить их осторожно, что они знают, чего не знают. Командую «стоп» тренировке, разрешаю просто поиграть. А сам вообще задумываюсь о своей прошлой жизни. Может, вот то, чем я должен был заниматься? Тренировать мелюзгу? Не знаю, но я давно не получал такого удовольствия. Просто стою и наблюдаю за игрой, иногда подсказывая.

Насладиться жизнью мне не дают: ко мне подходят Лена с Сашей.

— Семён, — это Лена, и дальше долгая пауза. Лена краснеет, смотрит то под ноги, то на меня — в общем, делает всё, как делала в остальных лагерях.

— Семён, нам нужно собрать ягоду.

Нет! Боже мой! Это уже становится похоже на какую-то комедию. Торт в честь чудесного спасения! Земляника на острове, сахар у кибернетиков, мука в библиотеке и бутылка пива в медпункте. Везти на тележке в столовую, всё тщательно перемешать, запечь и скормить Ульяне. Истерично хихикаю.

— Что? — Лена испуганно смотрит на меня. Испугалась ли она на самом деле — я не знаю. У меня давно уже сложилось убеждение, что настоящая Лена ни черта не боится.

— Нет, ничего, всё хорошо. Только скажи мне: о какой ягоде речь?

Лена на мгновение недовольно морщится.

— О землянике.

— А растёт она на острове?

— Да. А откуда ты знаешь? — Лена поднимает глаза, и, кажется, я вижу в них лёгкое удивление. — Но если ты не хочешь, то мы…

Почему бы и не сплавать на остров? Тем более — не только за земляникой. Я ещё не решил, как я буду действовать дальше в этом лагере и как уйду отсюда, но на мост, на заграждения поглядеть стоит. Заодно и лодки гляну.

— Да так, говорят. Поплыли на остров, Лен. Саша, а ты с нами?

— Я? Да, — Саша от неожиданности вздрагивает и краснеет.

Всё это время она, видимо, до слёз заинструктированная Леной, молча стояла чуть поодаль и только демонстрировала голубые глазищи и разные варианты улыбки. Господи, как она всё-таки похожа на Славю. Хотя, конечно, она и есть Славя, то есть будущая Славя. А Славя — будущая Славяна. Отличия только в имени. А я будущий, да и бывший тоже — кто?

— Ну что, через полчаса на пристани? — Лена отвлекла меня от размышлений.

— Да, давай через полчаса. Корзинки с вас.

Через полчаса мы отходим от пристани в направлении острова. Непонятно, почему я так уставал, когда в первый раз сел в лагере на вёсла. Физическая форма не изменилась — она сбрасывается в каждом цикле, значит, дело только в технике. Сейчас эти пятьсот метров кажутся лёгкой прогулкой, только ладони, непривычные к вёслам, уже начали гореть.

Корзинок только две.

— Саша, бери корзинку и начинай собирать ягоду с того конца острова. А мы с Семёном начнём отсюда. На середине встретимся, — Лена обращается к Саше мягко и настойчиво, как к воспитаннице специнтерната.

— Хорошо, — Саша, улыбнувшись, берёт корзинку и исчезает между берёзами.

Плантация земляники «Остров Ближний» функционирует на полную мощность. Даже с нашими способностями потомственных горожан мы в четыре руки довольно быстро наполняем корзину. Подумалось ещё, что в свете прочитанного в «Справочнике» правильнее сказать «генератор земляники». Незаметно мы выходим на противоположный берег острова — вот и берёза с кривым стволом. Та или не та, что на фото у бабы Глаши, — не знаю. Не знаю, сколько живут берёзы, а уж тем более здесь, но очень похожая. Вот и мост виден, а вон и бетонные блоки — якоря для тросов — на противоположных концах острова. На половине расстояния от блока до нас, похоже, мелькает красный галстук Саши.

— Надо бы помочь Саше, а то нас двое, а она одна.

— Что? Нет, не надо — она легко одна справится. Она очень… старательная и ответственная. К тому же она знает, что нужно встретиться на середине, а если мы пойдём ей навстречу, она может растеряться.

— А ты не находишь, что ты совсем её загоняла?

— Я? Нет… Она… Ей нужно давать работу, а то она без работы совсем глуп… В общем, так ей лучше.

— А в прошлые смены как?

— Ещё хуже было, сейчас немножко получше. Видишь, её уже одну можно отпускать что-то делать.

— Ей общаться с вами больше нужно, ты не находишь? А вы её в патруле прячете.

Лена молчит, а я, слегка подпрыгнув, усаживаюсь в изгиб берёзового ствола. Лена поднимает глаза на меня и сразу отводит взгляд на реку. Я, оказывается, совершенно невоспитанный тип, который не предложил девушке присесть, но ещё не поздно исправиться. Это всё, кажется, читается в её взгляде. Кстати, спасибо Лене за молчаливый сигнал. Спрыгиваю обратно.

— Вполне удобно, оказывается. Хочешь, подсажу?

Лена коротко кивает. Наконец устраиваемся вдвоём и некоторое время просто смотрим на воду.

— Спасибо. Всегда мечтала здесь посидеть, но не могла допрыгнуть.

— А ты часто здесь бываешь?

— Ну, не очень часто, но бываю.

Опять пауза — не то чтобы неловкая. Манера Лены мне знакома и уже не пугает, но сегодня всё же какая-то не такая, как обычно.

— Семён?

— Что?

— Ты что-то хочешь мне сказать?

— Почему ты так думаешь?

— Ну, раз ты приплыл сюда с нами.

Вот тебе и раз. Это, оказывается, я сюда приплыл.

— А я думал, что это ты мне хочешь что-то сказать. Раз звала помочь с ягодой.

Какой-то кризис с Леной назревает; вспоминаю тут, кстати, и зимнюю куртку вчерашнюю — думал, её мне сейчас предъявят, а что мне делать — я не представляю. Не хочу я пожары тушить, я хочу отсидеться до послезавтра и тихо срулить отсюда. Я оставлю здесь бабу Глашу и ещё двух совсем неплохих людей, о которых буду вспоминать, но самому мне здесь совершенно не нравится — тесно мне в лагере. А Лена, кажется, не может, не умеет говорить прямо и откровенно в нормальном своём состоянии. Чтобы её прорвало, она должна испытать какие-то сверхсильные эмоции. Это я давно понял на практике, но уж больно болезненные для меня, для окружающих и для самой Лены выходят эти удары. Боюсь, я тут ничем ей помочь не смогу. Но спрыгиваю со ствола и встаю напротив Лены, максимально к ней приблизившись и понимая, что рискую. При невысоком росте Лены получается практически глаза в глаза. Ловлю взгляд и пробую, опять же, мягко и настойчиво, как сама Лена недавно обращалась к Саше, достучаться до неё.

— Ленушка, если тебе что-то нужно от меня, пожалуйста, попробуй попросить об этом прямо. Если ты хочешь что-то мне рассказать, то тоже попробуй сделать это прямо, честно и откровенно. Я не знаю, смогу ли я тебе помочь, но можно же попробовать.

Лена, когда я оказываюсь напротив неё, вздрагивает, резко тянет руку куда-то к себе за пазуху, потом так же резко останавливается, хочет что-то сказать… Я отодвигаюсь на безопасную дистанцию, потом хмыкаю про себя — ещё Лены бояться не хватало — и подсаживаюсь на прежнее место.

— Саша.

— Что Саша?

— Саша уже заканчивает. Поплыли назад?

— Да, конечно.

Разговора с Леной не получилось, и даже не знаю, радоваться этому или огорчаться. Вернулись к лодке, гребём назад.

— Лен, а ты не знаешь, зачем ягода? Не на торт ли?

— Конечно, знаю, — Лена в первый раз засмеялась. — Какой ещё торт? Саша обещала варенье сварить.

У меня, честно сказать, отлегло от сердца. Не то чтобы я очень боялся таскать мешки с мукой и сахаром, но вот предсказать последующее развитие событий не получалось. Торт? В честь чего? Потом поход? Зачем? Куда? Как себя поведёт Ульяна на этот раз? Похоже, эта часть программы отменяется.

— Ну, тогда жду приглашения на дегустацию. Зря, что ли, я гребу на этой галере?

— Конечно-конечно, обязательно приходи к нам вечером, после ужина, — это уже Саша.

Удивлённо переглядываемся с Леной. Этой реплики никак не ожидалось. Это просто какой-то качественный скачок.

— А вы что, вместе живёте? Я думал, ты с Женей живёшь.

— Ой, Женя — она же такая бука, как бы я вместе с ней жила? А с Леной хорошо, вот мы на острове были, и в лес она меня с собой берёт.

Всё понятно: бедная Мику, или же бедная Женя; хотя я, конечно, не знаю, что из себя здешняя Мику представляет — видел её один раз на линейке и не общался практически.

— Лена, ты как? Не против?

— Да. То есть нет, не против. Приходи после ужина. Часов в девять.

На том и расстались. Пока я привязывал лодку, девчонки похватали корзинки и убежали. Я даже не успел спросить, в каком домике они обитают.

Осталось спланировать день до вечера и не попадаться на глаза вожатой.

Иду до провала в бомбоубежище, отвязываю верёвку от дерева — мне её дали, мне её и возвращать. На обратном пути захожу в домик к амазонкам — забрать всю набранную в старом лагере и в бомбоубежище макулатуру. Амазонки обе в домике и о чём-то спорят между собой — или усваивают вновь обретённое знание, или ещё что, но на меня глянули не очень приветливо — мешаю я им. А я решил: останусь-ка я здесь, пожалуй, ещё на цикл, гляну, как у девок всё пойдёт. Вот так, окрылённый появившейся определённостью, я и отправляюсь со всем барахлом к себе в тренерскую. На этом, собственно, первая половина дня и завершилась.

Обед проходит ни шатко ни валко: тот самый гороховый суп, то самое пюре, тот самый жареный минтай, сдобренный зелёным горошком. В виде исключения вместо компота дали какао. По мне так слишком приторное, а аборигенам нравится. Баба Глаша снова строит мне глазки, а я снова играю в непонимание. В последний момент, уже на крыльце столовой, меня всё-таки отлавливает Ольга Дмитриевна и просит подменить её после обеда на пляже. Интересно, если кто действительно соберётся тонуть, то как я его спасать буду? Плаваю-то я — м-да… Соглашаюсь в итоге.

В воду лезть я не планирую, поэтому забрал в спортзале вчерашнюю тетрадку — почитать отчёт по практике: может, хоть дату сумею определить; переоделся в плавки, взял полотенце и отправился на пляж.

Ну что можно сказать. Пляж как пляж. Несколько грибков, буйки, металлическая горка, фанерный щит со спасательными кругами — одним словом, всё как везде, как во всех пройденных лагерях. Народу, кстати, не очень много: видимо, жара всех придавила и в относительную прохладу домиков загнала; ну, мне это и на руку. Знакомых нет никого, кроме моих футболистов в полном составе. Крикнул им, чтоб поменьше дурачились, не утерпел, окунулся сам в воду пару раз и устроился на самой границе песка. Здесь чуть повыше — мне всех видно, а от деревьев вроде как тень.

Лежу, одним глазом поглядываю за пионерами, другим — просматриваю тетрадку.

Некая студентка второго курса непонятно чего прибыла в пионерский лагерь «Совёнок» с целью прохождения летней педагогической практики. Почти всё пролистал, но наткнулся на доктора по имени Виолетта — хм, интересно. Полез искать бабу Глашу — нету бабы Глаши, то есть Глафиры Денисовны; ну, тогда будем считать Виолу совпадением. Итого один документ обработал, стала известна дата: 1987 год. Больше двадцати лет как… Ещё раз на даты смотрю: июнь 1987 года. Это, пожалуй, всё, что можно отсюда вытащить. Чистые листы выдерну из тетрадки, остальное — на выброс. Всё равно, похоже, «Справочник» у меня — самый ценный документ, а остальное слишком тяжело таскать с собой в рюкзаке.

Решительно нечем заняться. Раз уж подрядился присматривать за пляжниками, то приходится, а так бы поспал; кажется, это состояние называется «сонная одурь». Встряхнулся, залез в воду, покидался мячом с октябрятами, разрешил им понырять с меня — стало чуть полегче.

— Семён, а вы будете в лагере в следующую смену?

— Не знаю ещё, а что?

— А хорошо бы, чтобы были, а то совсем скучно и всё время одно и то же. Пока вы не приехали, всё было одинаковое.

— Так, ребятки, давайте-ка ко мне на «вы» только на тренировках, а здесь можно на «ты», я не настолько старый. А теперь расскажите мне, какое всё было одинаковое.

— Ну, мы приезжали, нам говорили, что нужно шпионов ловить, что «Зарница» у нас идёт. Мы две недели шпионов караулили: мы у главного входа, другие — у задних ворот, третьи — у прохода в старый лагерь… А ни одного шпиона никогда не видели. А потом уезжали, возвращались назад — и всё снова.

— А что же вы мне тогда рассказали в первый день про двух шпионов, которых поймали и расстреляли?

— Мы просто играли так! Мы придумывали их.

Хорошие фантазии у ребятишек. Светлые, добрые… Интересная эпоха была двадцать лет назад. Или я ошибаюсь?

Вспоминаю, как сам крушил врагов на мониторе. Эпоха как эпоха… А потом даты прикинул: вышло, что эти ребятишки — мои ровесники. Только мне уже двадцать семь, ну или семнадцать по здешнему счёту, а им — всегда по семь.

— Хорошо, ну вот я приехал, и всё стало по-другому?

— Конечно. Раньше вы приезжали… ты приезжал, заходил в ворота, мы бежали и говорили о тебе Лене. Лена всегда тебя уводила в лес, тебе носила еду всю неделю, а потом смена заканчивалась, все уезжали на автобусе, а вы вдвоём оставались.

Оставались и, при хорошем раскладе, очевидно, уезжали вечером на 410-м вдвоём. Или двойник уезжал один — это при плохом. Это я занял место своего здешнего двойника — очевидно же. Интересно, тот двойник и Лена потом проживали свои двадцать лет? Мне так хватило одного раза, чтобы в дальнейшем всячески уклоняться. Всё хорошо, но просыпаться потом в автобусе у ворот лагеря… и прочие воспоминания, всплывающие в ходе цикла, а это чудо с фиолетовыми хвостиками таращит свои зелёные глазищи, краснеет и ведёт себя так, будто не было двадцати лет и двух детей. Хотя и я-то о той истории почти ничего не помню, только сам факт и смутные ощущения, практически на уровне сновидения; а для Лены действительно, считай, что ничего и не было. И с другой историей, кстати, та же картина.

Ну и в сегодняшних действиях Лены какая-то ясность появилась: она-то считает, что я — это мой двойник. Вспоминаю слова бабы Глаши про проекции, которые могут материализоваться только в моё отсутствие. Похоже, я своим появлением здесь Ленину личную жизнь разрушил. Интересно, что было бы, если бы мы с двойником тогда вместе вышли из автобуса и вместе бы вошли в лагерь. Бедная Лена — жалею её с лёгкой иронией. Кстати, хочешь — не хочешь, но придётся с Леной поговорить, наверное, сегодня же вечером.

— А сейчас лучше, что ли?

— Конечно, лучше! С тобой интересно, и вообще…

Вот спасибо за признание. Похоже, мелких тут бросили просто на самих себя, если даже моё общество их так радует. И в самом деле, старшие ребята заняты своей паранойей, вожатая — та тоже за старшими больше следит, а до этих нет дела никому. Ни аборигенам, ни, похоже, в силу малолетства моих октябрят, управляющей программе. Даже стыдно перед октябрятами — они-то думают, что я тут ради них, а я просто свои проблемы решаю.

— …И вообще, когда ты в лагерь приехал, тут интересно стало, и все ведут себя по-другому, не так, как всегда.

Честное пионерское, я не виноват. Я всего лишь хотел проехать сквозь этот лагерь, а меня втянули. Ну и, естественно, я же в общий сценарий явно не вписался, всем и пришлось приспосабливаться. Потерпите ещё цикл, а может, и не один; может, теперь всегда так будет. Если амазонки проснулись окончательно, тут весело будет. Интересно — возвращаюсь мысленно к своему местному двойнику, — этот-то куда делся? Перекинуло его в другой лагерь, или деактивированный лежит где-нибудь в хранилище, ждёт, когда я его место освобожу? Ну давай-давай, жди, приедешь в следующий раз — будет тебе сюрприз. Интересно, у него с памятью как? А то будет нестыковка с Леной.

— Завтра на тренировке попробуем сыграть пять на пять, делитесь на команды пока. Это вам для размышления.

Мелюзга устала купаться, собралась и пошла по своим важным делам. Кстати, футболисты мои выгодно отличаются от прочих пионеров, где-то вторая команда получилась после старшего отряда, а уйдёт старший отряд — займут его место. Но не уйдёт — всё так навсегда и останется. Смотрю им вслед, и грустно становится — Питеры Пены поневоле. Дети, которые никогда не повзрослеют.

Народ с пляжа разошёлся, дежурить тут смысла больше не вижу, до ужина ещё больше получаса — что там у меня ещё по плану? Зашёл в спортзал, благо он от пляжа рукой подать, переоделся и пошёл к столовой — посидеть на крылечке. Когда уже подходил к столовой, откуда-то справа выскочил Электроник, встрёпанный и взъерошенный.

— Привет. Тебя что, опять Женя из библиотеки выгнала?

Садимся на лавочку.

— Привет. А ты уже знаешь?

Да все и во всех лагерях всё давно знают. В этом мире есть две неизменные вещи: это памятник Генде и чувства Электроника к Жене. Надеюсь, однажды он всё же добьётся взаимности. Может, тогда хоть Женя подобрее к окружающим станет.

— Да все знают. Молчат только и за тебя переживают.

— Ох… — Электроник прячет лицо в ладони на несколько секунд.

— Да не переживай ты так, всё будет нормально. Мы в тебя верим.

Вспоминаю про верёвку.

— Кстати, верёвка у меня, занесу завтра, если не срочно.

— Репшнур-то? Да занесёшь, когда удобно будет.

Долго грустить Электроник не умеет.

— Слушай, а вы действительно всю ночь Алису искали? Весь лагерь об этом говорит, вы прямо герои теперь.

Меча и магии, угу, — бутербродов и фомки. Я ж говорю, «Слабоумие и отвага».

— Ну не бросать же её в яме в лесу.

— Да, непонятно только, почему вожатая на вас взъелась? На линейке ругала и сейчас, похоже, ещё не отошла.

— Ольга-то? Не обращай внимания. Судьба у неё такая — следить за порядком. Алиса, с её точки зрения, — девочка самостоятельная и потеряться не может по определению, а вот если бы Шурик потерялся, то тут весь лагерь цепью бы лес прочёсывал. А ещё порядок, в её понимании, — это чтоб без её приказа ни-ни, а мы самостоятельно пошли. Вот и злится. Хотя, конечно, в известность поставить стоило бы, но кто же знал, что мы всю ночь проходим.

— Это да. Но она вас даже не похвалила.

Ага, а кто-то вообще вспомнил?

Опять пауза.

— Как думаешь, она про ваш поход и спасение Алисы что-то скажет хорошее?

— Ну, про Алису, может, и скажет, а про нас — вряд ли. Ты скажи, вы почему вашего кошкоробота забросили?

— Знаешь, не до него сейчас.

«Не до грибов мне нынче, Петька, не до грибов…» Наконец дверь в столовую открывается, и мы заходим.

— Семён…

— Ещё раз здравствуйте, Глафира Денисовна. Что-то случилось?

— Вы могли бы уделить мне пару минут?

— Что-то срочное или можно сперва поужинать?

— Семён, вы зачем людей пробуждаете? Одного-двух — ещё нормально, но вот вы двух девочек разбудили, может, даже навсегда, одна девочка — на подходе, одной — толчок дали, а уж что вы с младшими делаете — это просто ни в какие ворота…

Ну, во-первых, не хочу я никого будить — это само происходит. А во-вторых, по идее, я сейчас должен начать закипать, ведь баба Глаша явно приложила руку к здешнему безобразию. А я тих и кроток.

— Глафира Денисовна, знаете, я, как обитатель объекта «Убежище», сам позволю себе решать, что есть для этого мира хорошо, а что — плохо.

Вот так. Слово вылетело — теперь не поймаешь. Баба Глаша опускает взгляд, стоит некоторое время, потом опять смотрит на меня и говорит одними губами, но я почему-то слышу каждое слово.

— Знаете, может, вы и правы, Семён. В любом случае это уже больше ваша, чем моя ответственность. Но подумайте о последствиях…

— Это вы о чём сейчас говорили?

Электроник, оказывается, всё это время стоял и подслушивал.

— Да так, о своём, знакомые у нас общие нашлись.

Беру свою порцию: какая-то тушёная капуста с каким-то непонятным мясом и неизменный компот. В углу одиноко сидит Лена, ковыряет вилкой в капусте и поглядывает в мою сторону.

— Можно?

— Да.

— Приглашение не отменили?

— Нет.

Ну вот как с ней разговаривать? Вроде и поглядывала с интересом, а сама молчит как партизан на допросе.

— Варенье-то сварили уже?

— Да.

— Вкусное?

— Я не знаю ещё, остывает, — Лена впервые слабо улыбается.

— Ладно, что-нибудь нужно?

— Нет, ничего не нужно. Сам приходи.

— Обязательно. Вы в каком домике?

— В последнем у леса.

— Это в тринадцатом, получается?

— Да, наверное.

— Хорошо, я тогда пойду. До вечера.

— Пока.

Пришёл к себе, завалился на маты, ещё раз с тоской вспомнил кровать у амазонок. Лежу, пытаюсь понять, что с Леной и что мне с этим делать.

Я так представляю ситуацию, что Лена и в этот раз встретила двойника, спрятала его в лесу, чтобы он не пострадал, и тут появился я, а двойник возьми из-за этого и дематериализуйся. А бедная Лена теперь недоумевает, что же произошло? Придётся через пару часов разубеждать девушку, что я не тот, за кого она меня принимает. Или не придётся? Предоставлю, наверное, ей инициативу: захочет спросить — спросит, не захочет — ограничимся чаем с вареньем. В голову лезет сценарий ужастика «Домик № 13» — с зашедшим на чай к девочкам пионером, последующей разделкой пионерками трупа пионера и выносом составных частей пионера в лес через окно. Благо домик номер тринадцать — ближайший к лесу, Саша полностью послушна Лене, а программа Лены такие варианты, кажется, вполне допускает. Несмотря на эти страшненькие фантазии, умудряюсь даже подремать минут тридцать.

В домике у Лены и Саши, в отличие от бардака амазонок, очень всё аккуратно и уютно. И сама Лена беспорядка не любит, и Саше скоро пора будет готовиться войти в образ помощницы вожатой всея лагеря.

Стол выдвинут на середину комнаты, девчонки сидят на кроватях, а единственный стул предоставлен мне и стоит строго посередине прохода между кроватями. На столе — вазочка с «Юбилейным», розетки с вареньем, электрочайник — близнец Алисиного, фарфоровые (!) чашки. И где только нашли фарфор? Или на объекте есть всё — надо только знать, что и где лежит? Я уж сколько по этому объекту потоптался, а знаю, наверное, исчезающе малую его часть. Мой букет (а я таки вспомнил, как где-то читал, что в гости к девушкам полагается приходить с цветами, и мне пришлось обрывать сирень у домика вожатой) удачно вписывается в этот интерьер.

Варенье неожиданно вкусное: кроме ягоды и сахара, Саша добавила туда при готовке какие-то травы, и теперь на языке явственно чувствуется вкус лета; закрываешь глаза — и кажется, что ты стоишь на лугу, пахнет травой, полевыми цветами, немножко свежей хвоей. Это, должно быть, очень здорово — попробовать такое варенье где-нибудь в феврале.

Господи, как же я хочу в зиму. Даже то ощущение, когда, стоя на остановке, промёрз до костей, совсем не пугает. Насморк, обмороженная мочка уха, потерявшие чувствительность пальцы на ногах сейчас не вспоминаются. А вспоминается тихо падающий крупными хлопьями снег в новогоднюю ночь где-то на даче, ёлка, отец, пытающийся открыть бутылку шампанского, или одинокая лыжня на заснеженном поле, от которого отражается низкое, но ослепительно яркое солнце. Самое главное — что ты знаешь, что через несколько месяцев зима уйдёт, и ты будешь собирать ягоду на острове, чтобы съесть её следующей зимой. А ещё вспоминаю то варенье, которое когда-то давным-давно сварила Славяна.

Саша болтает не переставая. Или кровать Мику так действует на своих полежальцев, или она стесняться меня перестала, хотя вроде и раньше не стеснялась, или же это закономерная стадия развития аборигенов — и, скорее, последнее. Лена тоже весела для Лены, оживлена и общительна, и поддерживает беседу, болтая о всякой чепухе. Мне же остаётся только наслаждаться обществом двух милых барышень. Только одна мысль скребёт изнутри мою затылочную кость: обычно Лена так меняет своё поведение, когда принимает какое-то важное с её точки зрения решение. Но время идёт, чай выпит, варенье съедено, сигнал к отбою по радио прозвучал, пора и прощаться.

— Лена, Саша, а что вы будете делать с вареньем? Послезавтра отъезд, съесть не успеете, с собой везти — глупо, на всех разделить — не хватит.

Саша вопросительно смотрит на Лену, Лена, на секунду задумавшись, отвечает:

— А здесь оставим, в домике, для следующей смены. Мы всегда так делаем, а нам тоже оставляют, — и весело улыбается каким-то своим воспоминаниям.

— Записку им напишите. А то подкармливаете друг друга, а не общались ни разу.

— Ой, правда! — Саша бросается искать карандаш и бумагу, а Лена провожает меня к выходу.

У самых дверей оглядываемся: Саша сидит за столом спиной ко входу, вся в активном творческом процессе. Лена открывает шкаф: там висит «моя» куртка.

— Заберёшь?

— Зачем? Ты же знаешь, что это не моя.

Выходим на крыльцо, Саша подскакивает проводить меня, но я успокаиваю её словами, что я ещё не ухожу. Закрываем дверь и присаживаемся рядом на лавочку.

— Ничего я не знаю! — Лена почти кричит.

— А я думал, ты заметила разницу. Я его видел всего дважды и один раз разговаривал, и то заметил, что я — не он. Что там ты решила — я не знаю. Ты же, как обычно, отмалчиваешься.

— А что я должна была решить? Когда ты — вот он, ходишь по лагерю, каждый день на глаза попадаешься, а сам меня игнорируешь, а дружишь с этими…

— Лен, меня-то ревновать не надо.

— Да понимаю я, уже понимаю. Я тоже разницу видела, но не верила. Вы же похожи больше, чем два брата-близнеца, вас даже зовут одинаково.

— Ну да, мы и есть братья-близнецы, нас разлучили в детстве. Он воспитывался в семье первого секретаря обкома, а я — в цыганском таборе. Когда мы снова встретимся, я покажу ему соску-пустышку, а он мне — кусок пелёнки со штампом роддома. После этого ты увидишь, как все пионеры поют и танцуют. А он вернётся через смену — должен, по крайней мере; я на это надеюсь… Двойники мы — бывает такое.

Лена улыбается моей шутке.

— Ты обещаешь? Про танцы пионеров.

— Про пионеров? Нет, про них не обещаю, а про то, что вернётся, — есть очень большая вероятность. Лена, я здесь не бог и не начальник. Я такой же пионер, как и ты, просто по ошибке попавший в ваш лагерь. Помнишь, пару смен назад приезжала девочка, а Саши не было? А потом она уехала, а Саша вернулась. Так и с нами, я надеюсь, будет. Вряд ли я задержусь больше чем ещё на одну смену.

Неуместно сейчас рассказывать об устройстве здешней вселенной, поэтому Лена слышит версию, согласующуюся с её картиной мира.

— Успокоил я тебя?

— Да… Наверное… Нет, но я тебе верю.

Подымаемся с лавочки, стукаюсь в дверь.

— Саша, я пошёл!

Саша выходит расстроенная.

— Уже уходишь? А я хотела, чтобы ты сочинить записку мне помог. А то ничего в голову не приходит.

— А ты напиши коротко: «Вы здесь не просто так!», и подпись: «Лена и Саша», и положи сверху на банку — они тогда сразу поймут, что им с этой банкой варенья делать. И пошутите, и назовётесь. А если они вам ответят, то хоть знать будете, как зовут друг друга.

Не смог удержаться от такой шутки: интересно будет посмотреть на следующем цикле на эту парочку. Особенно когда записку прочтут. Кстати, если варенье у них в домике от цикла к циклу переходит, хотя и не должно, то в этом лагере вообще всё наперекосяк, получается.

Саша наскоро прощается и скрывается в домике писать послание. А Лена неожиданно вызывается меня проводить.

— Может, возьмёшь куртку всё-таки? Он всё равно каждый раз в новой куртке приезжает.

Всерьёз думаю над этим, тем более куртка частично и моя, но решаю не брать. Ночами в поездах прохладно, но не настолько, чтобы тащить с собой зимнюю куртку.

Какое-то время идём молча, а потом Лена начинает скупо и коротко рассказывать. Рассказывать о том, как она прячет этого двойника, как таскает ему еду, как она каждый раз уговаривает Мику поселиться с Женей, потому что иначе Мику обязательно всё разболтает, как она каждый раз записывается в патруль, чтобы уходить в лес, не возбуждая подозрений.

— И что, так необходимо было его в лесу прятать?

— Я не знаю, но ведь реально его могли убить.

— Хоть раз кого-нибудь здесь убили?

Кроме меня, естественно.

— Ты знаешь, я не помню такого. Но, говорят, был однажды случай, что пришёл один человек под видом пионера и убивал всех в лагере, а потом — в другом лагере, а потом — в третьем, пока в последнем лагере пионеры не собрались и его самого не убили. И вот с тех пор лагерь и охраняем. Легенда такая, а может, и правда. Нам об этом Ольга Дмитриевна на первой линейке всегда рассказывает.

Ах, Ленушка, знала бы ты правду…

— Ну, я тебе обещаю, что больше никто никого убивать не будет и прятать моего брата-близнеца тебе не придётся.

— Семён, а я ведь тебя хотела убить. На острове или в домике. Я думала, это ты его.

Как мило.

— Как мило. А ещё убей Алису с Ульяной — за то, что они в засаде сидят; кибернетиков — за то, что оружие делают; вожатую — за то, что всё это придумала; Сашу — за то, что мешает тебе с ним встречаться; Мику — чтобы не разболтала; и Женю — не знаю за что, хоть из ревности. И всех остальных — просто за компанию…

— Я делала так.

Оп-па. О, сколько нам открытий чудных…

— Когда успела?

— Не бойся, — Лена смеётся, грустно и несколько нервно. — В первую ночь, когда он приезжает, мне всегда снится такой сон. Всё слово в слово, как ты сказал, в последний вечер в лагере я так и делаю… А заканчивается всё плохо. Он пытается меня остановить, потом убегает от меня, потом я догоняю его, и потом убиваю. А потом я понимаю, что я наделала, собираюсь убить себя — и просыпаюсь.

— Лен, сдаётся мне, что ты — самая большая для них опасность, для всех обитателей лагеря.

— Я знаю, — Лена кивает несколько раз.

— Ты держись. Всё только от тебя и зависит.

— Я держусь пока.

— Мы сильно отличаемся?

— Да, сильно. Теперь вижу, что сильно. Ты тоже хороший, но он лучше, не обижайся.

— Я должен обижаться? — улыбаюсь. — Не впутывай меня в ваши отношения, я и так в них впутан оказался.

Давно уже стоим на крыльце спортзала, а я держусь за дверную ручку.

— Мы ещё пообщаемся?

— Да, конечно же. Почему-то с тобой у меня получается.

— Так сама же сказала, что я хороший.

— Сказала и повторю. Ну, до завтра.

— Пока.

Неожиданно Лена встаёт на цыпочки и неловко чмокает меня в щёку.

— Это тебе за то, что заставил меня выговориться.

И убегает.

Лежу в тренерской, смотрю в потолок и строю мысленную беседу:

— Доктор, я только что убила всех октябрят, пионеров и комсомольцев!

— Превосходно, желаете поговорить об этом?

«Психоаналитик хренов». С этой мыслью и засыпаю.