Двадцать два цикла от знакомства с Ульяной.

Ульяна переживает больше меня. Приезжает каждую неделю на три дня, обклеивает датчиками, бывает, бьёт током, заставляет решать тесты. Всё это записывает, а потом всю ночь не спит на кухне — обрабатывает результаты. И с каждым циклом становится всё мрачнее и мрачнее. Скрывает это, но я-то вижу. Я поддерживаю её как могу, делаю вид, что верю, что всё хорошо. Но вот, кажется, наступил кризис. Я же тоже не сплю вместе с Ульяной. И вот вместо привычных шелеста бумаги, щёлканья клавиш, бормотанья вполголоса — полчаса уже стоит тишина. А потом раздаётся сдерживаемый всхлип.

— Что случилось, Рыжик?

— Сёмка. Я тупая, бездарная и бесполезная дура! Я изучила всё, что есть на свете про таких, как ты, я терроризировала Виолу, бабулю, твоего шефа, я запустила учёбу… Лучше бы я в футбольную команду год назад записалась, чем на эту практику проклятую. А сейчас получается, что я тебя обманула. Я пообещала и не сделала…

Первый раз вижу Ульяну такой подавленной. Она лежит на кровати, свернувшись калачиком, и тихо жалуется:

— …Я не могу открыть эту дверь. И никто не может. Полгода назад я думала, что всё так просто, а никто не занимается вами, потому что вы никому не нужны. А чем дальше я зарывалась, тем всё оказывалось сложнее и запутаннее. А сегодня я ехала в посёлок с твоим шефом, и он сказал мне, что вы — отражения людей только с одной стороны. А с другой — отражения тех существ из другой вселенной, которые тоже лезут в вакуоли, только из своего мира. Сёмка, скажи мне, что ты не инопланетянин.

Устала.

— Рыжик, всё нормально. Я тебя никогда и ни в чём не обвиню. В неудаче? Глупо. Знаешь, Рыжик. Если даже всё так печально, то всё равно ты была и пока есть в моей жизни. Спасибо тебе. И ещё за то, что ты что-то для меня пыталась сделать и тебе было не всё равно. — И сейчас мне приходится впрыскивать в Ульяну дозу оптимизма, хотя обычно происходит наоборот. — Но мы же не сдадимся?

— Нет, конечно, Сёмк.

— В самом плохом для нас случае ты просто повторишь попытку.

— Сёмк?

— Что?

— Это для тебя будет плохой случай. А я уж оторвусь на тебе за все потраченные нервы. Тебе, кстати, привет от моих родителей.

* * *

— Родственник, будешь мне помогать.

Вчера Рыжая уехала. Повисла на мне, сказала, чтоб я её не провожал, и запрыгнула в мотовоз. А появится теперь она только через полтора цикла. Или даже через два — сессия. Зато потом обещала поселиться тут на постоянное место жительства. «Нельзя сдаваться! Но времени совсем не осталось, Сёмк!»

— Яволь, шеф. А что делать надо?

Вчера Рыжая уехала, а сегодня приехал шеф.

— Узлы мы объедем, с пионерами пообщаемся, данные соберём. Не стоило бы тебя к этим делам привлекать, но больше некого. Сам видишь, сокращения у нас. В лабораториях одни только заведующие остались да те, у кого темы отработаны больше чем на семьдесят пять процентов. Остальных на материк отправляют. Охрану вон сократили, оставили армейцев десять человек и Толяныча.

— А что за тип в галстуке по посёлку шатался?

— Это директор новый, из бывших комсомольских вождей. Филиал-то здешний в самостоятельное учреждение выделили, а его директором назначили. Ну а мы все в старом институте числимся, вот нас на материк и вывозят. Скоро и мы с тобой расстанемся.

Даже жалко стало. А ещё я сразу об Ульяне подумал.

— А как же?..

— Рыжая твоя любовь? Не знаю. Может, и всё хорошо ещё будет… Сегодня заночую у тебя, а завтра отсюда на мотовозе поедем. Кстати, это последние циклы, когда он ходит. Тоже сокращают. Остаётся только кольцевой поезд и составы снабжения. Ну и автобусы ещё.

* * *

День второй от отъезда Ульяны. Мы с шефом устраиваемся в домике, уже в четвёртом по счёту узле. Два узла в день: один до обеда, один после.

Мотовоз высаживает нас на платформе возле моста, а сам уезжает в неведомые дали. Мы идём к лагерю, ориентируясь на цветные пятнышки флагов и отблеск солнца на макушке Генды. В лагере сразу находим вожатую, а та уже по указаниям шефа собирает пионеров в столовой. Я раздаю анкеты, пионеры их заполняют, я анкеты собираю. Мы обедаем или остаёмся ночевать — смотря по времени суток, а переночевав или пообедав, хитрой тропинкой идём к мосту, где нас подбирает мотовоз.

— Ну и как тебе узлы, родственник?

— Лагеря? Древнегреческий Элизиум.

— Острова блаженных? Ну да. Блаженны нищие духом…

Мы с шефом достаточно легко понимаем друг друга. Всё-таки сказывается моё происхождение.

— Шеф, а расскажи, откуда я взялся?

— Да нечего тут рассказывать. По глупости. — Шеф усмехается. — Да, по глупости, можно сказать, залетел. Молодой был, вроде Рыжей твоей, полез датчики ставить в одиночку. Ну и в язык тумана вляпался. Чуть в нём и не остался. А когда к старому корпусу выбрался, тут ты за мной из тумана и вышел. Хорошо, что я тогда испугался, не стал к тебе подходить, а спрятался в здании. А потом смотрю: человек лежит, голый и, вроде, живой ещё. Подбежал, стал в чувство приводить. Тут меня и нашли. Тебя — в узел, мне — строгий выговор.

* * *

День четвёртый от отъезда Ульяны. Анкеты розданы, анкеты собраны, обед поглощён. Идём к железной дороге. Обратная тропка, кстати, не такая и хитрая. Ещё в первый раз возникло подозрение, а сейчас мой намётанный глаз уже сразу видит, куда нужно свернуть, чтобы не попасть в заковыристый выгиб местного пространства и не оказаться развёрнутым лицом к лагерю. Часто даже раньше шефа, который всё время сверяется с каким-то прибором вроде компаса.

— С пионерами не общался?

Отрицательно мотаю головой. Какое там. Я только пригляделся к ним за эти семь узлов. Я, оказывается, за время активной фазы забыл, как девочки выглядят. Алиса, Лена, Славя. Миксов — тех помню: Мику, Женю и Сыроежкина, но их двойников я и в посёлке вижу. А вот Ольгу Дмитриевну — ту сразу узнал. Алиса, Лена, Славя, Сыроежкин, Женя и Мику — вот и весь старший отряд. А остальные, средний отряд и мелюзга — те вообще не заслуживают внимания. Ну так мы их и не анкетируем.

Интересно, кем нас шеф представляет вожатой?

— Шеф, а почему пионеры?

— А кто его знает? Может, детство своё вспоминал кто-то из первой экспедиции. Хотя нет, там копии вроде бы взрослые были. Ну, значит, из второй или третьей. Им всё равно.

Разговаривая, мы с шефом обходим салон мотовоза, опуская чёрную светомаскировку на окнах. «А то никуда, кроме Шлюза, из узла не попадём», — объяснил мне шеф в первый же день.

— А кому им? — так же выделяю местоимение.

— Есть такая гипотеза. Из тех, что озвучиваются молодняком за рюмкой чая. Что мы столкнулись с разумными обитателями другой вселенной, когда начали изучать вакуоли. Что мы этих обитателей не заметили, а они нас принялись изучать. Причём изучать, строя модели, то есть вас. А потом им это наскучило, и они ушли, бросив и модели, и машину по их созданию, и машину по обустройству вакуолей. Самое интересное, что мы нашли входы в эти машины и даже как-то ими пользуемся.

Мотовоз наконец трогается. Сейчас надо поспать, а то вообще из узла не выберемся. Если не поспать, то хотя бы прикрыть глаза и замолчать минут на десять.

* * *

День десятый от отъезда Ульяны. Очередной узел. Вечер. Сегодня в лагере дискотека! Надо же.

— Родственник, сходи протрясись.

Точно, я представляю, как это будет выглядеть. Если шеф для пионеров, да и для вожатой тоже — просто живой бог, которого одновременно почитают и боятся (не знаю, может, это его человеческое происхождение так действует), то я — существо одновременно и более близкое, и более загадочное. Так вот, прихожу я такой нарядный на дискотеку, а меня обступает толпа и молча смотрит. Самые смелые трогают. На мои вопросы глупо хихикают и краснеют. Если пригласить потанцевать, то убегут? Или упадут в обморок? Потому что все мои встречи с пионерами в отсутствие шефа проходят по одному сценарию: идёшь по аллее, оглядываешься, а за тобой пара пионеров минимум следуют. И взгляды постоянно: изучающие и, кажется, ещё и умоляющие. Спросишь: «Что случилось?» — убегают или дерзят. А если остановиться и сесть на скамейку, то вокруг постепенно толпа собирается, и даже самые разумные из них объяснить ничего не могут. А когда наедине с кем-то объясниться пытаешься, тоже никакого результата, только гротесковые смущение, агрессия, флирт или дружелюбие. А толку ноль. А ещё на них таблички можно повесить: «Грустная скромница», «Активистка», «Лагерная хулиганка» — ну и так далее. Это уже для совсем тупых посетителей. Господи, Ульянка, чудо моё рыжее, не дай мне превратиться в подобное, вытащи меня отсюда, пожалуйста!

Алиса, Лена, Славя, Мику, Женя, Сыроежкин. И ещё мой двойник. Не знаю, по какой причине, но шеф категорически запретил мне общаться с двойником. «Если он захочет с тобой поговорить, лучше убегай. Главное, чтобы он сам вашего сходства не успел заметить».

Надоело мне их жалеть, пойду и потанцую. Алиса, Лена, Славя, Мику, Женя — да хоть вожатая. С Сыроежкиным я танцевать отказываюсь. Принимаю такое решение — бедный Сыроежкин — и иду на площадь.

Ну что сказать, на первый взгляд — обычная дискотека в маленьком пионерском лагере. В одном углу октябрята под руководством Слави танцуют что-то своё, посередине площади топчутся старшие — все, кроме Жени. А по периметру — половина среднего отряда. А вторая половина сидит на скамейках, потому что стесняется. Ну и Женя там же. Двойника не видать. Двойник, кажется, вечно где-то пропадает. Веселье? Нету там никакого веселья. Мелкие ещё как то развлекаются, а остальные как будто ответственную работу выполняют, а потом вспоминают, что улыбка входит в условия контракта, и приклеивают на себя улыбку.

Хотел развернуться и уйти, но перехватил взгляд Лены. Столько тоски и безнадёги в глазах я даже у себя в зеркале не видел. Ну, значит, с Леной. Я моргнул, и впечатление исчезло, но ведь было же оно… Ульяна всё твердит, что я добрый.

Я вдруг подумал, что ни разу не танцевал с Ульяной. И, получается, первый свой осознанный танец я буду танцевать с Леной.

— Лена, потанцуешь со мной?

— Я?.. — И шёпотом: — Да. — И глаза в пол.

* * *

День одиннадцатый от отъезда Ульяны.

— Это ещё что за делегация? Ты не знаешь, родственник?

М-дя. Мы на мотовоз спешим, а у выхода из лагеря нас ждут девочки: Лена, Славя, Алиса, Мику. Сидели на крылечке… В общем, в этом здании в посёлке механические мастерские, а в лагерях в нём постоянно Сыроежкины отираются. А как увидели нас, встали дружно, как по команде, и смущённо так под ноги смотрят. Как будто у Лены заразились. Мы прошли мимо них к воротам, я только и сказал:

— До свидания, девочки.

И сзади в спину кто-то из них грустно:

— Семён, приезжай ещё.

Идём полем к железной дороге, шеф какое-то время молчит, а потом выдаёт:

— Импринтинг! Ну конечно, как я сразу не догадался! Зря ты меня послушался вчера… Танцевал с ними?

— Ну да, а что?

— Просто, кажется, ты фактически признался каждой из них в симпатии.

А уже в мотовозе шеф со вздохом произнёс, глядя прямо перед собой:

— Можно этого не осознавать, но пустота внутри — она ноет и просит её заполнить. Особенно когда от тебя одна дырявая оболочка. Меня это тоже касается.

А я подумал о том, что, в сущности, о шефе ничего не знаю. Изначально я не принимал людей, потом, влюбившись в Ульяну, был вынужден как-то упорядочить своё отношение к человечеству. Но дружить с ними — увольте. И тут же вспомнил слова Ули: «Вы бы долго присматривались друг к другу, но подружились бы…», и ещё записку от шефа. Да, разбираться нужно с конкретными людьми, а не с человечеством в целом.

— Шеф. А зачем и почему вы стирали самосознание у активированных?

— От страха. Не моя идея, но если хочешь наказать инициаторов, то можешь начать с меня.

Остаток пути мы молчим, я думаю, что разговор закончен. Но вечером в очередном лагере шеф возвращается к разговору:

— Я и сейчас боюсь. И остальные боятся. Нужно рассказать тебе всё по чести и совести, а мы боимся. Не тебя, конечно. А той штуки, что держит тебя на привязи. Вдруг услышит.

* * *

Всё кончается. И наша поездка по лагерям тоже. Шеф уехал в посёлок, а я остался у себя в будке. Где-то вот-вот, в начале следующего цикла, должна вернуться Ульяна. А я переночую и поеду в посёлок помогать шефу. Не скажу, что я его простил, но, мне кажется, он искренне верит в то, о чём мне говорил.

Утром сажусь в мотовоз и приезжаю к руинам. Посёлок напоминает контору, работники которой готовятся к переезду, упаковывают вещи, причём машина уже сделала одну ходку и вот-вот вернётся. Ещё кто-то работает, но над посёлком уже витает дух брошенности.

Поэтому поговорить с шефом не получается, я бестолково шатаюсь по посёлку, пока не оказываюсь около стенда с приказами. На меня никто не обращает внимания, так что я останавливаюсь и читаю.

Да, филиал института реорганизуется в Научно-производственный центр «Вакуоль». Какое оригинальное название.

Директором НПЦ назначен… Замом назначен…

Персоналу института приказывается убыть по месту основной площадки института в город… Вот как, оказывается, город, куда мы с Улей ездили, называется!

Отъезд персонала организовать в три приёма, и дальше — списки. Первая партия уезжает сегодня, Ульяна и шеф во второй очереди — это через три дня.

Прикидываю: сегодня Ульяны не было, следующий автобус — завтра. Завтра приедет, послезавтра уедет, забрав медведя. Господи, плохо-то как! И что с этим делать — непонятно. Не держать же её здесь, в лесу? Пойти к новому начальству? Не знаю, не верю я в успех. Дождаться Ульяны и вместе с ней решать? Не-зна-ю!

А пока я так стою и тихо паникую, меня окликают:

— Вы Персунов-дубликат?

Оглядываюсь. Ко мне подходит незнакомый красавчик. Кожаный пиджак, галстук — по здешней жаре-то. Красная дерматиновая папка под мышкой. Лет ему около тридцати, лицо приветливое и располагающее. Кажется, кто-то из нового начальства. Как сказал шеф: «Из бывших комсомольцев». Почему «бывших»? Жду продолжения.

— …Я заместитель директора НПЦ, — протягивает руку для пожатия. — И у меня для вас поручение. Подождите меня около модуля.

Пожимаю руку, киваю и отправляюсь следом за красавчиком к административному модулю. Может, если я хорошо себя зарекомендую, удастся выторговать отсрочку для Ульяны?

На крыльце модуля замдиректора обменивается рукопожатиями с убегающим куда-то новым директором — этого я уже знаю в лицо — и скрывается внутри. А на крыльце остаётся лежать выпавший из папки машинописный листок. Поднимаю его — отдам хозяину, когда тот вернётся — и отправляюсь на площадь с таким расчётом, чтобы меня было видно с крыльца модуля. Наблюдаю за суетой отъезда.

Не хочу, чтобы Ульяна уехала, вот! Господи, в которого я не верю и которому нет до таких, как я, никакого дела, сделай так, чтобы Ульяна осталась!

* * *

Мне поручено сопроводить местных Женю, Сыроежкина и Мику в Узел номер один, где и предать их в руки тамошней вожатой. Сам же я должен по выполнении поручения явиться в посёлок и поступить в распоряжение новой администрации. При этом зам уточняет у меня: единственный ли я в активной фазе? А получив утвердительный ответ, смотрит на меня с непонятным выражением. Как собака на кости на прилавке.

С местными миксами я в этом цикле ещё не общался, так что иду сначала знакомиться. Меньше всего проблем оказывается, что удивительно, с Женей. Женя работает под началом Толяныча в отделе кадров: картотеки, приказы, учёт и прочее. Вал бумаг, но Толяныч отпустил Женю без возражений. «Давай, Евгения, съезди на полторы недели. А то не до тебя сейчас». А вручённая ей путёвка (открытка с совёнком в пионерском галстуке с лицевой стороны и её именем и фамилией на обороте) совершенно убедила Женю. Сыроежкин не хотел уезжать, ведь тут он работает с самим Трофимовым! Но подчинился распоряжению администрации. А Мику — она, как и я, числится в лаборатории шефа — не хотели отпускать работники. И не болит же у них голова от её трескотни?

В итоге договариваемся, что в три часа дня мы встречаемся возле столовой. А вообще местные миксы выгодно отличаются от тех миксов и копий, что живут по лагерям. Люди и люди, только что биография с несуразностями и память с пробелами. Или это общение с хомо сапиенс на них так благотворно сказывается?

Сижу в курилке у стены административного модуля, за углом от входа, и жду, когда все соберутся. Подходит шеф. Здороваемся, он неожиданно предлагает сигарету, а я отказываюсь. Шеф делает несколько затяжек, бросает недокуренную сигарету в трёхлитровую консервную банку из-под томат-пасты, служащую здесь пепельницей.

— Я тут кое-что оставил для тебя — на случай, если не увидимся. В лаборатории на доске объявлений. И вот, послушай.

Шеф встаёт и уходит, а на скамье остаётся лежать магнитофонная кассета. Я верчу её в руках и думаю: где и на чём я могу её послушать? Но тут вижу, как Женя в сопровождении Толяныча появляется у крыльца столовой, и бегу к ним, засунув кассету под металлический отлив ближайшего к курилке окна. Хотел взять с собой, но новые неразношенные шорты с тесными карманами не позволили.

Пока дёргался с кассетой, подошли и остальные участники экспедиции: Сыроежкин с туристическим рюкзаком и Мику с пижонским чемоданом, явно не казённым — явно кто-то из сотрудников подарил. Любят её всё же? Возможно.

Идём к мотовозу, а по дороге Толяныч, взяв меня под локоть, ускоряет шаг.

— Семён, на секунду.

— Я слушаю вас, Анатолий Васильевич.

— Я здесь уже практически никто. Так что могу только советовать. Так вот, Семён. Не возвращайтесь в посёлок. Потеряйтесь или в лагере, или в вашем бунгало, пока не уснёте. И не давайте себя найти. У вас это получится, всё равно лучше, чем вы, Периметр никто не знает.

Я ценю деликатность Толяныча, назвавшего пассивную фазу сном, но…

— Не совсем понимаю, о чём вы. И я не хочу ссориться с новым начальством.

— А оно не будет с тобой ссориться, — Толяныч непринуждённо переходит на «ты». — Ты же не ссоришься со своими приборами. А когда прибор сломается, из него ещё можно извлечь много полезного. Вон, Сыроежкин знает. Ну, я вам совет дал, — и опять мы на «вы», — а дальше вы сами.

Всё равно я не понимаю его логики, но Толяныч уже утратил ко мне интерес. Мы подошли к мотовозу, и он прощается с Женей.

— Дядя Толя, а может, я останусь? Вы справитесь?

— Поезжай, доча. Справлюсь.

О как: «доча» и «дядя Толя». Сколько тут живу, а услышал впервые. Тоже кусок чьей-то жизни.

Толяныч подхватывает с земли Женин чемодан, подаёт его в двери запрыгнувшему раньше всех внутрь Сыроежкину, потом целует Женю в темя и подсаживает на высокие ступени мотовоза. Вспархивает в салон Мику. Я, как галантный кавалер, подаю снизу её чемодан, которым тоже распоряжается Сыроежкин. Мы опять остаёмся наедине с Толянычем.

— Ну, на всякий случай, прощай, Семён, — он протягивает мне руку, которую я пожимаю. Всё, можно ехать.

Я в салоне, Толяныч в ещё открытую дверь командует Сыроежкину: «Сергей, как тронетесь, светомаскировки на окнах опусти!», потом машет персонально Жене. Я закрываю двери, и мотовоз плавно начинает двигаться.

Родственники мои — нейтринно-белковые брат и обе сестры — уже распределились по салону: Мику — в хвосте, Женя — максимально далеко от Мику, Сыроежкин — неожиданно рядом с Женей, что она, впрочем, терпит. А мне остаётся только компания девочки, считающей себя наполовину японкой. Та с такой надеждой смотрит на меня и так радостно-приветливо улыбается, что я, несмотря на кислое настроение и мысли об Ульяне, улыбаюсь в ответ.

— Привет. А ты такой же стажёр, как и все мы? Тогда можно, я тебя буду Сенечка звать? А я — Мику. Это японское имя, потому что моя мама — настоящая японка…

И так далее…

Хорошо ещё, что голос у Мику не очень громкий и очень приятный. Можно представить себе, если закрыть глаза, что ты сидишь около фонтана перед библиотекой. Или в пятом секторе Периметра на берегу говорливого ручья. Темы монологов примерно известны, так что можно почти не следить за ходом «беседы», только поддакивай изредка.

Ульяна… Да, шеф прав насчёт пустоты. Ноет и просит заполнить, и я заполняю пустоту Рыжей. Хочется волчьим воем повыть на луну от тоски… А у тех девочек в лагерях своя пустота. Только в силу краткости своей жизни они это осознать не успевают. Тени… Оболочки… Отражения… И они, бедные, пытались заполнить пустоту мной.

Завтра моя Рыжая приезжает. Наплюю на совет Толяныча и поеду в посёлок.

Я размышляю о наших с Рыжиком перспективах. Год назад я не то чтобы смирился, но принял свою судьбу, и основной моей задачей было избежать выключателя. Не верю и не верил, что шеф пошёл бы на такой шаг, но и кроме шефа здесь хватает народу.

А потом пришла Ульяна и нахально влезла в мой мирок. Я не надеялся, что Рыжик изобретёт свою чудо-таблетку. Но так захотелось поверить в сказку, и я поверил. Под показным скептицизмом, который так обижал Ульяну, я поверил.

И вот, кажется, Рыжик упёрлась в тот же тупик, что и здешние учёные до неё. Сто-двести циклов, и такой, как я, отключается, вернувшись в «пионерское» состояние. Как будто кто-то перекидывает тумблер, и несчастный НБО перестаёт быть человеком разумным. Или как будто несчастный НБО слишком далеко отходит от своего природного состояния, и его, дёрнув за подтяжки, возвращают назад.

— Сенечка, тебя что-то беспокоит? — вдруг вклинивается в мои мысли Мику.

Я поворачиваю голову и вижу пару обеспокоенных глаз. Она славная девушка. Если бы она была человеком, обязательно нашёлся бы кто-то, кто не стал бы прятаться в свои мысли от потока её слов, кто увидел бы в ней живую, ищущую душу. Кто-то стал бы ей близким настолько, что Мику бы сбросила бы этот щит из слов, за которым она прячется от окружающих.

— Скажи, Мику. Вот в будущем наука обязательно создаст роботов, во всём неотличимых от человека. Сергей не даст соврать. И вот ты встретишь такого робота. Как ты определишь, когда робот перестал быть роботом и стал человеком?

— Ух! — У Мику загорелись глаза. — Обожаю такие разговоры. Ну, во-первых, он должен быть умным, — Мику даёт первое определение и тут же поправляет сама себя: — Нет, полным-полно глупых людей. Во-вторых, он должен чувствовать: грустить, смеяться, злиться. — Мику говорит неожиданно для неё задумчиво: — Но ведь можно всё это запрограммировать. Записать, когда нужно смеяться, а когда плакать. И в современных комедиях часто записан смех за кадром. Не для роботов же они сняты. Ну и вопрос ты задал, Сенечка. Хорошо, тогда, в-третьих…

Мотовоз встряхивает на стрелке, и он начинает разгоняться. Пора на боковую. Миксы мои прекрасно чувствуют этот момент, потому что отключаются один за одним. Мику поднимает на меня глаза:

— Ну и хитрый ты, Сенечка. Ты специально задал мне вопрос, на который нет точного ответа. Но я отвечу. Вот сейчас подремлю полчаса и отвечу.

Она потягивается и тут же засыпает, доверчиво положив голову мне на плечо. Не знаю почему, но я чувствую симпатию ко всем этим миксам и копиям. Пока я не сплю, я не дам вас в обиду. А сейчас и мне надо поспать — в прямом смысле слова.