Пятнадцать циклов от отъезда Ульяны, или семь месяцев по её счёту.

Как всегда, я просыпаюсь за четверть часа до поезда и, как всегда в начале нового цикла, настраиваю свой внутренний календарь. Почему я не могу забыть? Шестнадцать циклов назад считал, сколько мне осталось, а сейчас утро начинаю с подсчёта, сколько времени прошло. Может, стоило на письмо ответить? Была бы ни к чему не обязывающая переписка, у девушки был бы экзотический друг, о котором она бы потом рассказала внучке. Глупо. Глупо, бессмысленно и бесполезно.

Ну что, пора вставать? Тем более шеф со статьёй торопит. С утра поработаю, а потом свалю куда-нибудь: на реку, к старому корпусу или на озеро. Или не ходить к старому корпусу? Там Виолетта последнее время попадаться стала. Не хочу с ней пересекаться, но интересно, что она там делает? «Оборотня» ловит? Слухи об оборотне даже до меня дошли. Оборотень — это, конечно, бред. А может, это мой товарищ по несчастью? Проснулся, осознал себя, каким-то чудом избежал выключателя, добрался до Шлюза, а что делать дальше — не знает? Нет, бывший пионер так себя бы не повёл. Не стал бы он прятаться — он с радостной улыбкой на лице промаршировал бы прямо сквозь западные ворота. Тут бы его и сцапали. Так что слухи, слухи, слухи… Развлечений тут особых нет, вот местножители себя страшилками и развлекают.

Вот уже и шум поезда слышен. Гудок? Кто-то приехал? В такую рань? Кто? Шеф в лазарете, зам его куда-то в узлы собирался, так что сейчас командировку оформляет. Может, почту или продукты привезли? Ну, тогда пакет скинут на платформе, а я потом подберу. Бр-р-р. До чего вода по утрам холодная.

Кто-то идёт — лихорадочно натягиваю шорты. Стук в дверь незнакомый.

— Иду!

Господи!!!

— Сёмка! Задушишь же! И поставь меня на место!

Рыжик с большой сумкой — кажется, той самой, с какой она приезжала на практику.

— Погодите обниматься, гражданин! Рёбра мне ещё пригодятся.

Ульяна демонстративно ощупывает свои бока.

— Улька, ты откуда взялась?

— На твою голову? Каникулы у меня. А я устроилась на четверть ставки лаборантом в ваш институт — спасибо бабуле. Так что теперь мне ещё и деньги платить будут за то, что мы видимся. Целую тридцатку. В компенсацию за потраченные на тебя нервы. А сейчас одевайся.

Из сумки летят джинсы и клетчатая рубаха, чёрные носки и кроссовки.

— Вроде твой размер. Попробуй только скажи, что не подошло. Я по всей общаге ходила и побиралась. И давай быстрее, а то опоздаем!

А я смотрю и не верю своим глазам. Может, у меня внезапно активная фаза закончилась, а это просто бред отключающегося мозга? Бедный шеф, не видать ему статьи.

— Рыжая, ты что творишь?

— Молчи и делай что говорят. И не тормози, а то сама тебя одевать стану. Маленького Сёму. Сюрприз я тебе приготовила.

Послушаться? Послушаюсь, хотя вообще-то мне гражданскую одежду носить нельзя. Глупый запрет: всё равно у меня, кроме пионерской формы, нет ничего, но он существует. А пока я, уйдя в комнату, переодеваюсь, Ульяна из кухни ругает меня:

— Гад ты, Сёмка. Мог бы и ответить на письмо. Знаешь, как я переживала? Хорошо, твой шеф, когда был в университете, нашёл меня. И рассказал про завихи в твоей голове.

— Уля, это не завихи. Я и сейчас так считаю. А скоро счёт оставшихся циклов уже по пальцам пойдёт.

Ульяна не отвечает, а вместо этого заходит в комнату и, не обращая внимания на мои чёрные «семейники», встаёт напротив меня, глядя глаза в глаза. При её росточке это трудно, но у неё получается.

— Сёмк, вот только что ты меня очень серьёзно обидел. Впервые за всё время нашего знакомства, кстати. Неужели если бы я медленно тонула в болоте, ты бы стоял на твёрдой земле и ничего не пытался бы сделать? Вот и молчи тогда! Я найду способ тебе помочь! А сейчас одевайся, а то и вправду опоздаем.

Мы бежим, бросив сумку в домике, к путям. Чужие кроссовки слегка болтаются на ногах, в остальном Ульяна более-менее угадала с размером. Пока стоим на платформе, Ульяна спрашивает:

— Сёмк, а те пути, на которые стрелка, — они куда?

— Не знаю, Уля. По ним не ездит никто и никогда. Я и стрелку-то на них перевести не могу — заблокирована. Говорят, они в шахту ведут, где термоядерный заряд взорвали, когда дорогу сюда открыли. Но это ещё во времена первой экспедиции было — ни Шлюза, ни узлов ещё не было. Уже и участников первой экспедиции не осталось. Даже бабуля сюда только с третьей экспедицией спустилась.

Подходит мотовоз (а по сути — автобус, поставленный на рельсы) в Шлюз — пустой по случаю начала цикла. Парадоксы вакуоли: ехать полчаса — что от меня в Шлюз, что из Шлюза ко мне; пешком в Шлюз — два часа с половиной с любой точки Периметра, а обратно — как повезёт: можно за те же два с половиной часа пробежать, но обычно — от шести часов до двух суток. И то если дорогу знаешь, а если не знаешь, то так и будешь крутиться вокруг забора, огораживающего посёлок. Собственно, я сейчас карту этих искривлений и составляю. Ну и заодно пытаюсь теорию уточнить. Потому что в теории всё параллельно и перпендикулярно, и никаких тайных троп не предусмотрено. Об этом и рассказываю Ульянке, пока мы едем в посёлок.

— Сём, это даже в самом посёлке заметно. Если не идти по аллее, а свернуть на определённую тропинку, то от восточных ворот до медпункта можно добежать за три минуты, хотя тропинка и извивается, как змеиный хвост, и делает крюк аж к казарме. А по асфальту — в полтора раза дольше. А вот обратная дорога одинаковое время занимает.

— Ты тоже это заметила? Значит, так и назовём это явление: Ульянкины тропы.

Как давно я в Шлюз не выбирался. Мотовоз заехал в ворота, прополз мимо пакгаузов и встал у дальнего конца погрузочной рампы. Через два часа ему обратно — повезёт научные группы в узлы. Выйдя, оглядываюсь на кабину машиниста и, как обычно, не вижу его там. Ещё одно местное чудо: машинисты-невидимки. Но Ульяна не даёт мне попроникать в тайны местного мироздания, а, схватив за руку, тащит куда-то свежепоименованной тропой между спорткомплексом и казармой, через небольшой лесок к восточным воротам, а оттуда — уже по главной аллее в столовую.

Я отвык от людей — «от людей» в данном случае значит «двуногих без перьев», независимо от их принадлежности к НБО или хомо сапиенс. Даже пугаюсь чуть этой толпы; хорошо ещё, что лица все незнакомые. А то выпрут сейчас НБО с запретной для него территории, а то и чего похуже сделают. А я буду орать, что я легальный. Тьфу! Не буду я орать, не доставлю я им такого удовольствия. Хорошо, что переоделся, а то пионерская форма — она как лагерная роба, сразу в глаза бросается, — вот, кстати, зачем она и нужна. Но сейчас я не в форме, поэтому люди равнодушно проходят мимо, задерживая взгляд на идущей со мной под руку Ульяне. Гм, а я ревную, оказывается.

— Ну, чего встал, Сёмка? Иди, не бойся. Всё начальство в Москве на совещании, здесь остались только твой шеф и Виолетта за главного. Шеф в лазарете, а Виолетта… Виолетты можешь не опасаться. Нам перекусить надо перед автобусом. А то дальше еда только за деньги, а у бедной студентки денег нет тебя кормить, амбала здоровенного.

Девушка меня в ресторан пригласила, да? В столовую посёлка Шлюз. Надо сказать, что кормят тут неплохо, правда, с ресторанной кухней сравнить не могу — никогда не был.

— Мама, — неожиданно пищит Ульяна. И добавляет для непонятливых: — Капец!

Ульяна, кажется, даже вжалась в стул, чтобы сделаться ещё меньше ростом, я хочу обернуться, чтобы понять, кто её так напугал, но она шепчет: «Сёмка, сиди тихо и не отсвечивай, может быть, пронесёт», — а мимо нас к раздаче проходит Толяныч. Заместитель руководителя филиала по кадрам и какому-то режиму. Вот только командир армейцев, охраняющих посёлок, всё норовит Толянычу честь отдать. Как бы то ни было, но припозднившийся к завтраку Толяныч берёт на раздаче поднос и, равнодушно посмотрев сквозь нас, уходит в дальний конец зала.

— Пронесло, — Ульяна переводит дух, — не узнал. Сейчас не торопясь доедаем, ты уносишь всю посуду, а я тебя жду у входа, и выходим вместе на улицу. А потом бегом ко мне в комнату, там берём зимнюю одежду, и на площадь. Как раз автобус подойдёт. И сразу садимся в автобус, чтобы не отсвечивать.

— Уля, меня же без пропуска через восточные ворота не выпустят.

— Всё продумано, Сём. Не трепыхайся.

Так и делаем. А пока мы не вышли из столовой, я всё время чувствовал спиной взгляд Толяныча. Нервы.

Ульянина комната здесь совершенно необжитая: голый матрас, пустая тумбочка, ни занавески на окнах. Даже постельное бельё и одеяло просто брошены на кровать. Рыжая достаёт из под кровати ещё одну сумку, близнеца утренней, и вытряхивает из неё аляску, вязаную шапочку, шерстяные носки и перчатки.

— Уля, про джинсы и рубашку из общаги я ещё поверю, но аляску зимой кто же отдаст? Сознайся, откуда она.

— Это брата моего аляска. Он… Она ему не нужна.

Ладно, поверю. Тут слышим, как сигналит с площади автобус.

— Побежали. Да не надевай её сейчас, ты что, жара такая! В автобусе оденешься.

Тот самый загадочный автобус, который ходит на не менее загадочный «материк».

Почти не помню свою жизнь в узле. Даже номер узла не помню. Пятнадцатый, кажется, или шестнадцатый. Помню только, что в последний день цикла вожатая объявляла, что смена закончилась и завтра утром все едем по домам. С вечера все всё сдавали, собирали чемоданы, обменивались адресами, домашними телефонами. Обещали писать, звонить и не забывать. Ложились спать, а рано утром просыпались, и все считали, что мы вчера поздно вечером приехали, а сегодня смена только началась. Помню, как я однажды проснулся и не мог ничего понять, почему никто никого не узнаёт.

— Ольга Дмитриевна, а когда автобус-то?

— Э-э-э… Семён, правильно? Семён, автобус через две недели. Смена же только началась.

Далее следовало моё недоумение, неудобные вопросы, непонятные ответы, спор, скандал. Пытался сбежать — конечно, безуспешно. Я уже решил, что с ума сошёл, но примчался на третий или на четвёртый цикл шеф, взял меня за руку, буквально, и отвёл на станцию хитрой тропинкой, где посадил в мотовоз и увёз сюда, в посёлок.

Я, наивный, думал что всё, что сейчас окажусь дома, как я этот дом помнил, но… В общем, в итоге я оказался обитателем будки стрелочника в пятнадцати километрах к северу от посёлка. Откуда мне уже нет выхода. Когда закончится активная фаза, это тело аккуратно вернут в пятнадцатый, допустим, узел. А моё «я» — всё, чем я жил, от чего я плакал, чему радовался, от чего я орал ночью и хохотал, когда попадал под здешнюю бурю, даже Ульянка, как я её сейчас запоминаю, — почти всё сгинет, в лучшем случае осев где-то в блоках памяти системы.

— Все сели?! — кричит водитель, обернувшись в салон.

Вот у автобуса водитель вполне видимый и осязаемый: пожилой лысый дядька в меховой безрукавке поверх футболки, трениках, шлёпанцах и кожаной кепке с пуговкой на макушке.

— Все-е-е-е! — кричат ему в ответ с заднего сиденья.

И автобус начинает неспешное путешествие на материк. Первое препятствие — КПП. Небольшая кирпичная будка рядом с воротами, солдат, сержант, прапорщик с повязкой дежурного и… чёрт, опять Толяныч.

Эти двое заходят в автобус, берут у водителя список пассажиров и неспешно идут по проходу, проверяя документы. Прапорщик — по нашему борту, Толяныч — по противоположному. Доходит очередь и до нас. Ульяна не глядя суёт прапорщику свой студенческий, пропуск и ещё какую-то корочку — видимо, мой аусвайс. Прапорщик смотрит студенческий, смотрит пропуск, смотрит на Ульяну и отдаёт ей её документы. Потом раскрывает «мои», внимательно смотрит на фотографию, на меня. Сейчас обман вскроется, Ульяну выпрут с работы и с учёбы, а меня вернут в мою будку. На цепь.

— Семён Семёнович, как ваша фамилия?

— Персунов. — Не знаю, что там написано в удостоверении, поэтому отвечаю как есть.

Рука с удостоверением зависает в воздухе, а на физиономии прапорщика явно читается сомнение. Я чувствую, как Ульянка вцепилась в подлокотник.

Положение спасает, как ни странно, Толяныч. Проверив документы у сидящих по своему борту автобуса, он подходит к прапорщику и бесцеремонно толкает его пальцем в бок:

— Ну, ты закончил? Булки остывают, кефир выдыхается. Пошли уже.

Удостоверение возвращается ко мне, а прапорщик и Толяныч покидают автобус, завизировав на выходе список пассажиров. Дверь с шипением встаёт на прежнее место, проверяющие удаляются в будку дежурного, дневальный распахивает половинки ворот, а автобус наконец покидает пределы посёлка. Я раскрываю удостоверение: с фотографии на меня смотрит лицо шефа. Тут он значительно моложе, чем в жизни, и сходство со мной несомненное, но я понимаю сомнения прапорщика.

— Авантюристка, — шепчу я Ульяне.

— Не будь занудой, Сёмк. Я знала, что мы прорвёмся.

А автобус катит по бесконечной степи. Или небо затягивает тучей, или совершенно внепланово наступает ночь, но в салоне ощутимо темнеет. Зажигаются фары, зажигается освещение в салоне, гаснет освещение в салоне. Вдруг начинает работать печка. «Закройте люк!» — кричит какая-то женщина — из тех, которым вечно дует. А и правда, из люка ощутимо тянет стылым воздухом.

— Сколько тебе лет? — неожиданно спрашивает меня Ульяна.

Я прикидываю в уме прожитые циклы и фазы и перевожу их в года.

— Где-то около двенадцати, если я правильно подсчитал.

— Сёмк, ты тормоз. Про ваши циклы я теперь знаю. На сколько лет ты себя чувствуешь?

Вопрос Ульяны опять ставит меня в тупик, и я начинаю копаться в себе. Проблема в том, что в таких, как я, напихано множество обрывков памяти чужих людей, неуклюже склеенных в более-менее связную ленту. Поэтому иногда встречаются забавные анахронизмы. Например, я помню, что к поезду, который увёз меня в пионерский лагерь, мы с родителями подъехали на такси. Всё хорошо, но это была «Победа». В восемьдесят девятом году.

Так что память отпадает, остаются только ощущения.

— По-разному, Уля. От семнадцати до двадцати семи. От настроения и занятости зависит.

Ульяна кивает головой, соглашаясь.

— Да, я тебя так же воспринимаю. Хотя твоя мысль про двенадцать мне понравилась. А мне просто девятнадцать. Без всяких «плюс-минус».

За бортом становится всё темнее, всё холоднее, в салоне начали запотевать окна. Пора одеваться. Мне-то легко, а вот Ульяне… Она выгоняет меня в проход и командует:

— Снимай куртку, завешивай ей промежуток между сиденьями, а сам отвернись и не подглядывай. И куртке упасть не давай!

Десять минут пыхтения и чертыханий за моей спиной, десять минут невидимой мне акробатики — и мне разрешают сесть на место.

А автобус всё едет и едет по бесконечной дороге: монотонный шум, полумрак, покачивание. Скоро весь салон, все пассажиры дружно, как по команде, начинают засыпать. Засыпает и Ульяна, положив голову мне на плечо, засыпаю и я, чувствуя щекой помпон её вязаной шапочки.

Я просыпаюсь от звука электрического звонка. Открываю глаза, осторожно выпрямляюсь, стараясь не разбудить Ульянку.

— Как спалось, Сём? Я уже давно не сплю.

— А где…

— На переезде стоим. Вагоны туда-сюда таскают, нам ещё долго стоять, а вообще…

Ну, долго так долго. Прислушиваюсь к своим ощущениям и ничего необычного не чувствую. Ну, подумаешь, НБО выбрался на материк, всего-то навсего. Смотрю на свою руку — нет, не просвечивает. Скребу ногтями лёд на стекле (когда успел намёрзнуть?) — рука сквозь стекло не проваливается.

— Ты чего, Сём?

— Меня пугали, что нейтринные системы неустойчивые и без подпитки энергией распадаются. Вот я и проверяю, не распался ли я.

— Ой… — я слышу страх в голосе Ульяны. — Может, нам сразу назад?

— Да шучу я. Просто проверял, не сон ли это.

— Гад!

Ульяна пребольно щипается. Прямо сквозь аляску.

Мы сидим в тёплом и уютном автобусе, сквозь лобовое стекло видно, как катаются по рельсам вагоны. Народ — кто дремлет, кто тихонько переговаривается. А Ульяне сидеть надоедает.

— Я балда! Пошли на выход! Я же живу по эту сторону линии — две остановки на троллейбусе, и мы у меня.

И она подскакивает с кресла, подхватывает сумку и тащит меня за собой по проходу. Минута на объяснения с водителем, и вот мы уже стоим на тротуаре, а я, зачерпнув в пригоршню снег, плавлю его в руке. Вот он какой, оказывается… Вдыхаю полной грудью воздух и чудом не закашливаюсь от дурного запаха, от обилия выхлопных газов, ещё от чего-то. Преимущества у жизни в лесу есть. Я так подозреваю, что и воду из реки здесь пить нельзя.

— Сём, это снег. И застегни молнию на куртке, а то простудишься.

Ага, простужусь. НБО не болеют, и переломы у них срастаются в течение суток. Правда, это там, а здесь?

— Уля, ты меня совсем за Маугли держишь. Ещё покажи мне трамвай и троллейбус и держи меня за руку, чтобы я не убежал, испугавшись. — Замечаю, что Ульяна волнуется, и обнимаю её, чтобы успокоить. — Я физически нигде дальше Шлюза не был, но памяти других людей в меня забито больше, чем нужно. Так что просто веди меня.

А ведь прав был Семён Семёнович, когда говорил Ульяне, что он может испугаться и убежать. Мы выходим из проулка, где стояли на переезде, на широкую, полную людей улицу, и мне хочется спрятаться обратно в автобус. Столько народу, ужас! Поэтому я перестаю думать и просто механически переставляю ноги, следуя за Рыжей, позволив чужим воспоминаниям руководить мной. Но всё равно, едва передо мной открываются двери переполненного троллейбуса, я отшатываюсь.

— Вперёд, Сёмка! — кричит сзади Ульяна и чувствительным толчком придаёт мне нужный импульс.

Десять минут адских мучений и ещё десять минут пешего путешествия по кварталу панельных пятиэтажек («Во-о-он там мой детский сад, а в эту школу я ходила. Здрасьте, Надежда Петровна. Нет, каникулы у меня. На третьем. Зайду обязательно. Это он в горах так загорел. До свидания»), и мы стоим перед подъездом.

— Вот, это мой дом. Заходи и не стесняйся.

А я, конечно, стесняюсь, но преодолеваю себя. Тем более что родителей Ульяны дома нет.

В меру чистый подъезд, детские санки на площадке второго этажа и лужа талого снега под ними. А нам на третий. Ульяна открывает дверь своим ключом и запускает меня. Обычная четвёрка-хрущёвка. Почему-то ожидал, что нас встретит сибирский кот, но кота нет, зато есть клетка с щеглом в большой комнате. Мы раздеваемся и проходим мимо щегла в комнату к Ульяне.

— Располагайся, я сейчас.

Ульяна убегает на кухню, а я оглядываюсь. Судя по интерьеру, хозяйке этой комнаты неоднократно и безуспешно пытались напомнить, что она всё-таки девочка и должна вести себя соответственно. Поэтому на полке рядком сидят запылённые куклы, а справа от них уютно устроился потрёпанный футбольный мяч. Но медведь — медведь явно любимый, в отличие от тех же кукол. Аккуратнейше застеленная кровать и Весёлый Роджер вместо ковра над ней. Хвост велосипедной цепи, выглядывающий из-под шкафа. А на трюмо, около сундучка для рукоделия, примостился большой глобус из школьного кабинета географии, весь исчирканный фломастерами.

Прибегает Ульянка, приносит сковородку с яичницей и две вилки, видит направление моего взгляда и поясняет:

— Это у нас отработка летом в школе была, вот я старый глобус и позаимствовала. А потом мы с мальчишками по нему путешествовали.

Я сажусь на кровать, Ульянка — напротив меня на стул. А между нами на табуретке — сковородка с яичницей.

— А это что? — я показываю вилкой на перевёрнутый аквариум на письменном столе, под которым стоит недоделанная модель двухмачтового парусника.

— Это? — Ульянка вдруг делается грустной, встаёт со стула и, повернувшись ко мне спиной, достаёт из ящика стола фотографию. — Это мы с братом клеили, но не успели доделать. А потом его в армию забрали, он обещал, что обязательно доклеим, как вернётся.

Парень приблизительно наших лет. На нём военная форма, какую носят на юге — с панамой, а снят он на фоне гор.

— И что, обманул и не стал доклеивать? — я идиот, и понимаю это, только озвучив вопрос. — Ох, прости меня, Уля! Давно?

Подскакиваю с места и обнимаю Ульянку.

— Семь лет назад. Мне тоже есть за что ненавидеть людей. — Ульяна поворачивается ко мне лицом и утыкается в грудь. — Но я этого не делаю.

«Но я же и не человек вовсе», — хочу ответить и затыкаюсь вместо этого.

— Вы бы оба долго присматривались друг к другу, но подружились бы. Вы чем-то похожи. Он так же прятал свои чувства, но жёг ими себя изнутри. И не подпускал к себе никого, кроме самых близких.

Настроение скомкано у обоих. Чтобы перевести тему, спрашиваю про фотографию, зажатую между двумя стёклами книжной полки.

— Подруга?

Там Ульяна, чуть моложе сегодняшней, рядом с какой-то девочкой. Снято, похоже, на Последнем звонке. Обе девочки в белых фартуках, белых гольфах и с белыми бантиками стоят, держась за руки, на ступенях школьного крыльца.

— Да. Светка. Тебе бы понравилась. Очень хорошая девочка.

— Не знаю. Мне вот ты полгода назад понравилась. Но об этом я тебе уже говорил.

— Это полгода назад. А сейчас?

А как ты думаешь, Рыжик? Одно из преимуществ моего положения состоит в том, что я, зная оставшийся мне срок, могу позволить себе говорить чистую правду.

— И сейчас, и всегда.

— Ты мне тоже, Сёмк. Сейчас и всегда.

Вот такое у нас выходит объяснение. Только сроку этому «всегда» — до конца лета.

А дальнейший день совершенно не откладывается в памяти.

Вот Ульяна по моей просьбе тащит меня куда-то на самую высокую точку города, чтобы я мог увидеть панораму.

— Нет, я надеялся что-нибудь вспомнить. Но нет.

Вот мы катаемся с деревянной горки, и я сажаю занозу глубоко под кожу ладони.

— Сёмк, её надо вытащить и продезинфицировать!

— Обязательно, Рыжик, как только приедем, сразу же к доктору пойду.

Вот мы на катке, где выясняется, что я умею кататься на коньках.

Вот мы бежим опять домой к Ульяне, где натыкаемся на её родителей.

— Папа, мама, это Семён. Мой товарищ с работы и очень-очень хороший человек! А сейчас нам надо бежать, автобус ждать не будет!

Вот мы бежим на автобус — тот, на котором приехали сюда, а водитель неодобрительно смотрит на нас, опаздывающих.

И так до самого вечера, когда мы, сбросив зимние вещи у Ульяны в её комнате в посёлке, втискиваемся в поезд, идущий в синтезаторный узел, чтобы доехать до моего домика.

* * *

— Как спалось, Рыжик?

— Очень плохо, Сёмк. Кто-то всё время меня будил.

— Знаешь, та же самая картина. Кто-то всё время меня будил. Вставай, завтракать будем.

За завтраком Ульяна делится своими грандиозными планами на мою персону. Как она откроет чудо-таблетку, приняв которую, я перестану зависеть от циклов.

Рыжик, Рыжик. Думаешь, что мы первые на этой дороге?

Есть и хорошие новости: каникулы кончатся, а Рыжик останется. Будет приезжать в среду вечером, а уезжать в воскресенье.

— По четвергам у мальчиков военка, а я не учусь, а по пятницам у нас «Научно-практическая работа» в расписании. Так что я совершенно законно буду к тебе приезжать на три дня каждую неделю. Только ты не думай, что мы с тобой будем заниматься… тем, чем… занимались. Я с тобой работать буду. Опыты на живом тебе ставить. Потому что ты мне на всю жизнь нужен, а времени мало. Сёмк, как времени мало, и нужно успеть… Сегодня утром проснулась, а перед глазами календарь, и в нём ещё один день перечёркнут. И страшно стало: вдруг не успею. Сёмка, я не справлюсь, если ты мне не поможешь! Только имей в виду: если я не успею, я дождусь твоего следующего пробуждения, и тогда ты у меня побегаешь. Кузнечик в супе и гусеница под одеялом тебе конфетами покажутся!

Но работать мы начнём завтра, а сегодня можно просто поваляться на берегу озера. Никто сюда не придёт, люди стараются без нужды не покидать границы посёлка, так что главное — сделать так, чтобы костёр не дымил.

— А теперь рассказывай, что вчера было?

— Ну Сём. Я решила, что надо тебя в гости пригласить. А то я у тебя была, а ты у меня — нет. Вот я и провернула авантюру.

— Да уж, действительно авантюру. А если бы попались?

— Ой, Сёмка, ну не попались же. Не будь занудой.

* * *

Заноза всё-таки воспалилась, и Ульяна погнала меня к доктору. Вот так, мы доехали до посёлка, она украдкой чмокнула меня и побежала на автобус, пообещав приехать через три дня. А я побрёл в медпукт, поминутно оглядываясь, словно ожидая, что Ульяна вот-вот выскочит из кустов.

— Ну, показывай, пионер.

— Здравствуйте, Виолетта Церновна. А где доктор?

— Я за него. Сокращение штатов и экономия бюджета — слыхал про таких зверей? И отмена надбавок за удалённость. Вот и пришлось вспомнить про свой диплом, пока дурачка на это место не найдут. Вот только его и не ищут. Но ты раздевайся, нам это не помешает.

— Так я уже, Виолетта…

Показываю воспалившуюся занозу.

— Как интересно… И давно это у тебя?

— Заноза? Недели две. Сразу вытащить не получилось, а потом я забыл про неё, и вот.

— Две недели, говоришь. — Виола что-то прикидывает у себя в голове, потом достаёт фотоаппарат и делает снимок. Вытаскивает занозу, рассматривает ладонь, делает ещё один снимок. — Жалобы ещё есть, пионер?

— Есть. Надоело лето, хочу оставшиеся три времени года.

— Сам понимаешь, это не ко мне вопрос.

А потом Виола запирает медпункт изнутри и подвергает меня медицинскому осмотру с пристрастием. Дополнительно берутся анализы — все, какие возможно. И достаётся пачка тестов, которые я вот прямо сейчас должен пройти. Чем-то это напомнило тот день, когда шеф привёз меня, ещё ничего не понимающего, в посёлок. И представил пред ясны очи бабы Глаши, Толяныча, той же Виолетты, самого себя, Трофимова и ещё пары мэтров, которые уже не работают. Снимает мои параметры в конце активной фазы? Возможно.

— Ну и как? Представляю я ценность для науки?

— Для науки — вряд ли. Но не все ценности стоит доверять науке, это я тебе как учёный говорю. Если больше нет вопросов, то свободен. Можешь пообедать в столовой, я сейчас распоряжусь, чтоб тебя покормили.

— Спасибо. Только, Виолетта Церновна… Какой я пионер? Называйте уж меня НБО, честнее будет.

— Какая интересная просьба. Можно я её проигнорирую, пионер?

«Доктор, я буду жить? А смысл?» Сейчас пообедаю — и домой. А через три дня Рыжик приедет.