— Семён, а может, ты тоже останешься? А то у меня в старшем отряде и так одни девочки, и ты ещё двоих привёз.

Что там Толяныч вчера мне советовал? Раствориться в лагере? Так пожалуйста — на ловца и зверь бежит. И, судя по отношению Толяныча к Жене, он добра мне хотел. Правда, человек он, конечно, сложный. Правда, он — человек.

— Ольга Дмитриевна, я же вам и мальчика тоже привёз. Да у вас и свой один был.

— Вот именно, что всего один, и тот… А твой Серёжа — он сейчас организует кружок «Умелые руки» в составе самого себя. И будет там до самого конца смены прятаться от общественной жизни. Уж поверь моему опыту, я это ещё вчера поняла. Ну как, остаёшься?

Рыжая-рыжая моя Ульяна приезжает сегодня и… И? Для начала просто: Ульяна приезжает сегодня!

— Нет, Ольга Дмитриевна. От меня больше пользы дома будет.

— Ну, как скажешь. Тогда не задерживаю. До свидания.

Почему у меня сейчас такое впечатление, что вожатая — не просто микс, живущий по цикловой программе, но нечто большее? Потому что она лет на восемь старше обычного возраста миксов и копий? Из-за её взгляда, совершенно отличного от взглядов здешних пионеров? Осмысленного какого-то. И остаться она меня пригласила сама, по личной инициативе. Ладно, не буду уточнять. Меня Ульяна ждёт. Смотрю в зелёные глаза вожатой, улыбаюсь ей.

— До свидания! И спасибо, что приютили и накормили.

— Семён, не говори ерунды. Я ещё никого голодным не оставляла и за ворота не выгоняла. Всё, беги, а то опоздаешь.

Точно, надо бежать. Ну, на самом деле не бежать, а идти, но надо. Со своими бывшими подопечными я ещё за завтраком попрощался, так что вперёд! Вперёд по извилистой тропинке от лагеря до платформы, где временами приходится идти спиной вперёд или делать несколько шагов, закрыв глаза. Сначала по дороге до первой опоры ЛЭП, а там свернуть чуть правее, держась на ладонь правее приметного дерева на вершине дальнего холма, далее — смотря по времени суток и порядковому номеру дня цикла. Я научился находить тропы в складках пространства без всяких приборов. К чему только мне эти знания и умения? Всё равно всё забуду.

Грустный мотовоз, делающий свой последний рейс, подбирает меня. Как он умудряется попадать из посёлка в лагеря, хотя железная дорога делает кольцо вдоль Периметра, нигде его не пересекая, — загадка. Шеф в самом начале моей активной стадии пытался мне объяснить что-то про параллельные объёмы, но я ничего не запомнил. Мне тогда было не до того, я пребывал в эйфории от внезапных перспектив. Всего-то сотня с небольшим циклов назад, или четыре года по людскому счёту. Внешне я с тех пор не изменился совершенно, а вот внутренне у меня, кажется, год за два пошёл.

Мотовоз выползает на мост — это значит, что мне пора поспать, а то так и буду кататься вокруг этого лагеря. Некоторое время смотрю в окно, стараясь разглядеть золотую искру солнца на бронзовой макушке памятника, потом опускаю светомаскировку на окнах, укладываюсь на сиденье, высунув ноги в проход, и задрёмываю, чтобы распахнуть глаза через десять минут. Перескочили.

Момент перехода не чувствуется, но всегда знаешь, совершился он или нет. И ещё я не помню случая, чтобы переход произошёл не туда, куда тебе надо. Скоро стрелка, скоро мой домик. Интересно, в нём и вправду когда-то стрелочник жил? А ещё интереснее задача — выйти около дома или ехать в посёлок?

Пытаюсь поставить себя на место Ульяны: где она сейчас? Нет, выйду здесь. Если Ульяна приехала в посёлок утренним автобусом, то она уже ждёт меня. А если приедет вечером, то до вечернего автобуса ещё семь часов — я пешком три раза успею до посёлка дойти. Нажимаю на кнопку над дверью, и мотовоз плавно тормозит у сложенной из шпал платформы. Выскакиваю, едва он останавливается, и бегу к дому. Калитка не заперта — значит, Ульяна здесь. С криком: «Угадай, кто пришёл?!» — забегаю в домик, вижу на столе записку, начинаю её читать и выключаюсь.

А прихожу в себя рядом с железнодорожной насыпью в километре от посёлка, с медведем в руках.

Ульянка приехала. Приехала ещё вчера, прочитала тот злосчастный приказ, не стала ночевать у себя в комнате, а сразу кинулась сюда. Увидела, что меня нет, запаниковала… И сейчас от неё осталась только записка: «Сёмка, Сёмка, Сёмочка…».

Ну и я, прочитав записку, тоже запаниковал. Я метался вокруг домика, проверил сарай и баню, влез на чердак, заглянул в погреб. Даже в колодец. Добежал до малинника. Всё время звал. Разбил в кровь руки о стену этого сарая. Разнёс в сарае несколько приборов, как будто они виноваты, — кажется, звон бьющегося стекла чуть успокоил меня. Почему я не выпал из активной фазы, чтобы последовать за Рыжиком, я не знаю — наверное, что-то держало меня. После зачем-то схватил с дивана медведя и побежал в посёлок. «Сёмка, Сёмка, Сёмочка…» — всё, что от неё осталось. Единственный мой друг. Первая и единственная моя любовь. Человек.

* * *

Сердце колотится как бешеное, я сижу на земле, прислонившись спиной к осине, сплёвываю густую слюну и стараюсь восстановить дыхание. Медведь лежит тут же, у меня на коленях, глядя своими пуговичными глазами в голубое, с редкими кучевыми облаками небо. Зачем я его схватил? Не помню. Который час? Не знаю. Часы где-то потерялись, но, кажется, автобус с сотрудниками ещё не ушёл. Вот что я сейчас сделаю: пойду и отдам медведя шефу — пусть передаст Ульянкиным родителям. А сам буду думать, как жить дальше. Наверное, по совету Толяныча скроюсь в лесу. Потому что общаться с новым начальством у меня теперь нет необходимости — опять же, лишний раз общаться с людьми нет и желания. А единственный человек, с которым есть такое желание, ушла.

Встаю, как встают старики: медленно, подобрав ноги под себя и медленно распрямляя их, держась за дерево. Только что не покряхтываю. А за оставшиеся циклы я ускоренно постарею и, достигнув внутреннего возраста девяносто два года, отправлюсь в пассивную фазу, что символически будет означать смерть старого меня и рождение нового. Что за дурь в голову лезет, честное слово. Разум старается защититься от трагедии? Разум потерпит.

Рыжик, Рыжик. Лучше бы ты уехала на материк. Я бы знал, что ты где-то есть и, может быть, ещё будешь счастлива.

Насыпь — вон она, мне туда и налево. Делаю пару шагов в сторону насыпи, и тут что-то случается. Сначала в мире пропадают все цвета, остаётся почему-то только тёмно-зелёный.

И вот в этом серо-чёрно-бело-зелёном мире у меня выдёргивают из-под ног землю. Я падаю на спину — правда, очень мягко и безболезненно; чувствую, как вздрагивает почва под моей спиной, а через меня со стороны посёлка проносится волна холода. Я не знаю, что это, но нервная система трактует это как холод. Немеют руки и ноги. Слух тоже пропадает — а может, не слух, а сами звуки. Не слышно ничего и никого: ни птиц, ни листвы, ни ветра, ни насекомых. Время тоже теряется — неизвестное число секунд я просто лежу, пока постепенно не восстанавливается зрение и не возвращается слух и способность мыслить. Понимаю, что что-то случилось, и случилось это в посёлке. Вскакиваю, уже не как старик, а как семнадцатилетний, и бегу туда. Пробежав десяток шагов, вспоминаю, что забыл медведя, и поворачиваю назад. Мечусь совершенно бестолково. Возвращаюсь к дереву, под которым пришёл в себя, и вижу, что зелёное дерево больше не зелёное. Осина пылает красной сентябрьской листвой, и на фоне остальной летней зелени это выглядит пугающе. Внезапный локальный сентябрь в вечном лете… Не до того — просто отмечаю это в уме, без надежды и желания когда-нибудь разобраться. Поднимаю с травы медведя и уже шагом отправляюсь к посёлку.

И первое, что я вижу, едва попав на открытое место, — это столб дыма, поднимающегося откуда-то с площади. Железнодорожные ворота распахнуты, двери казармы распахнуты, дневальный у пакгаузов отсутствует — наверное, у обоих ворот тоже.

В посёлке пожар. Горит административный модуль, точнее — третий его этаж, где размещался узел управления маяком и часть теоретических лабораторий. Сотрудники института — кто стоит разинув рот, кто бестолково носится, кто пытается тушить пожар, схватив со щита ведро или огнетушитель. Армейцы уже развернули гидрант и сейчас собираются войти в главные двери, а двое из них как раз и отгоняют от этих дверей гражданских доброхотов. Виолетта тут же, вооружённая фанерным ящиком с красным крестом, готовится принять раненых. И чуть поодаль с непроницаемым видом наблюдает за этим безобразием здешняя императрица — баба Глаша. Или, наверное, уже императрица в изгнании. Филиал-то закрылся. А вот нового начальства я не вижу. И автобуса не вижу. Значит, и с автобусом я опоздал. Хочу отойти подальше, но тут двери модуля распахиваются изнутри, и четверо армейцев в противогазах выводят пострадавших. Толяныч вообще-то выходит сам, но тут же опускается на траву, а вот двоих оставшихся выносят практически на руках.

После пожара я пешком вернулся к себе. Но ночевать в домике не смог — слишком много Ульяны было вокруг. Обошёл двор, опять прогулялся к малиннику, где я пытался спрятать её от ливня, укрыв плащом. Заглянул в сарай и представил себе, как она там ждала прихода тумана. Так заболело в груди, что чуть опять не отключился.

Вернулся в домик, а там каждый гвоздь напоминает о ней. И были-то вместе, если дни складывать, то цикла три, не больше. А вот всё ждал, что сейчас выскочит из-за угла — что-то в кулаке зажато, глаза горят от восторга: «Сёмк, смотри, что я нашла!» Мне казалось, что это такая затянувшаяся шутка и что Рыжик вот-вот появится откуда-то, чтобы меня напугать. Не появлялась.

Я взял спальник, остатки хлеба, консервов и пошёл в обход Периметра, не планируя больше возвращаться ни в домик, ни в посёлок. Невозможно, обходя Периметр, не вспоминать наше знакомство с Ульяной, но на Периметре, по крайней мере, голова была занята тем, что нужно было следить, куда делать следующий шаг, чтобы не запутаться в складках пространства; и Ульяна там, на Периметре, была в прошлом, в днях нашего знакомства. Или в будущем — я планировал в свой самый последний цикл, перед тем как нынешний «я» уснёт навсегда, провести её по всему Большому кругу: Зеркальное озеро, Ржавые скалы, Говорящий ручей, ковыльная степь, бескрайнее болото, корабельная роща и так далее. А вышло так, что я шёл один. Мысленно, а чаще вслух разговаривая с Рыжиком. Легче мне не стало, но я начал привыкать к боли.

А на третью ночь, когда я сидел у костра на каменном берегу того самого Зеркального озера, до которого можно докинуть камнем, но к которому невозможно подойти ногами, пришёл тот самый туман. Для меня это был просто туман — чуть более плотный, чем туман обычный, но и только. А вот человека такой туман растворяет полностью, возвращая потом в виде НБО-копий. Вот и тогда туман проникал под одежду, лип к коже, кажется, даже просачивался сквозь поры, а потом разочарованно отступал, чтобы через полчаса повторить попытку. И не знаю, галлюцинация это или я что-то на самом деле слышал, но, казалось, туман постоянно шептал Ульянкину присказку: «Сёмка, Сёмка, Сёмочка…»

Да, тогда я и понял, что Ульяна здесь — осталось её только найти и отобрать у тумана. Я встал на ноги и, не дожидаясь рассвета, пошёл в посёлок.

* * *

Можно многое рассказать.

Как постепенно впадало в отчаяние и дичало оставшееся население посёлка, когда осознало, что мы оказались отрезанными от материка.

Как старшина роты охраны с удовольствием бил морды двум пьяным «научным сотрудникам», а армейцы взяли на себя обеспечение порядка в посёлке в обмен на обещание бабули вернуть всех домой в течение шести циклов.

Как я и командир армейцев выдёргивали за трос Виолетту из тумана у восточных ворот, а потом неслись втроём на «Волге» к воротам западным, чтобы Виолетта смогла встретить саму себя из тумана же.

Как я первый раз увидел и услышал сдублированную Виолетту — это было жутковато: видеть, как она двигалась и разговаривала абсолютно синхронно с Виолеттой-оригиналом.

Как толпа «научных сотрудников» чуть не линчевала меня, а спасли меня те же армейцы. Знаний биохимика хватило на то, чтобы поставить брагу, а готовый дистиллятор всегда можно взять в лаборатории.

Как в два приёма эвакуировали людей на материк, так что осталось в опустевшем посёлке пятеро: бабуля, сдублированные Виола, Толяныч и Трофимов и я. Ну и ещё двое научных сотрудников и один солдат, потерявшиеся в тумане. Жаль, что умер третий пострадавший в пожаре — дядя Боря, инженер местной коммунальной службы. Умер, не вынеся дупликации.

Как мы переводили сеть лагерей на автономный режим работы, как программировали течение циклов, как я, никого не поставив в известность, сочинял программу функционирования для самого себя, потерявшего личность.

Всё закончилось.

Сейчас я стою перед автобусом, а Толяныч набирает код на выключателе, готовясь стереть меня.

У каждого из оставшихся разные цели.

Бабуля как будто что-то доказывает — самой себе, нам и, кажется, ещё и пионерам.

Толяныч и Виола, похоже, как-то смогли встроиться в здешнюю систему. Не знаю я, почему они не эвакуировались — может, опасались того, что их не признают за людей.

Трофимов — тот для меня загадка, но гению и положено быть загадкой. А сейчас он унёс эту загадку с собой. Потому что Толяныч уже стёр старого Трофимова, а новый Шурик садится сейчас в свой «Икарус», помогая, как порядочный пионер, подняться в салон бабе Глаше.

Я? Я же пошёл искать свою Ульяну. И очень важно, чтобы нашёл её именно тот я, который сейчас прощается со всем окружающим. Пускай я изменюсь и потеряю память, но это буду я. Пускай Ульяна потеряла память и изменилась, но это она. А вместе мы — мы. Я надеюсь на это, больше ничего, кроме надежды, у меня не осталось. Сейчас подумал, что Ульяна давно уже готовилась к этому. Как иначе объяснить эту её фразу, сказанную при расставании: «Сёмка, ты больше не будешь один!»? То есть она приехала уже подготовленная и сделала то, что сделала, по твёрдому своему решению. Вспоминаю её записку: «…вероятность целых 0,3 %…». Вот, даже вероятность подсчитала, правда, один нолик убрала — чтобы подбодрить меня, не иначе. Вспоминаю слова милой девушки Мику там, в лагере, когда я собирался на мотовоз, ещё не зная, что меня ждёт: «Сенечка, я тут думала над твоим вопросом про людей и роботов. Хотела рассказать про творчество, любовь, эмоции, но, в общем, Сенечка, знаешь, что я подумала? Что только человек способен всё бросить, отказаться от гарантированного выигрыша и поставить на самый невероятный вариант. Загадать, что случится чудо и монетка, которую он сейчас подбросит, останется стоять на ребре. Самое интересное, что иногда это срабатывает». Она много ещё чего говорила, но суть я запомнил.

— Семён, ты уверен? Ты можешь остаться, как мы. И нам за Глафиру Денисовну будет спокойнее.

Могу, наверное. Вы поделитесь опытом, или здешнее мироздание само вступит со мной в контакт. Но встретит Ульяну тогда совсем другой человек, а не я. Хотя тот человек и будет считать себя мной нынешним, это я знаю точно. Ловлю глазами стрекозу, зависшую над головой у Толяныча, и улыбаюсь ей. Последнее, что я видел, — это была стрекоза-богатырь. Так и запишем.

— Толяныч, не тяни кота за хвост. Пионером был, пионером и останусь.

— Мы приглядим за тобой, пионер. Обещаю.

Щелкает кнопка выключателя. И моё «я» (хочу сказать «моя душа», но души у таких, как я, кажется, нет) отделяется от тела. Я как будто вижу себя со стороны, с высоты верхушек деревьев. Но я, оказывается, ещё могу управлять своим телом — неуклюже, как будто управляю марионеткой за ниточки. Последний раз оглядываюсь и отправляю бывшее своё тело к дверям терпеливо ждущего автобуса.

«Вот и я сейчас поставил на то, что монетка упадёт на ребро, Рыжик. Слышишь? Я иду за тобой».