— Семён, значит, ты думаешь, что мы не настоящие? — Лена передёрнула плечами от своих слов.
— Я не знаю, Лен…
Перед ужином поговорить не получилось, а вот сейчас, когда Ульяна убежала к Алисе, а Семён от нечего делать слонялся по лагерю и вышел на площадь, и случился этот разговор.
— Я не знаю, Лен. Для самих себя мы, конечно, настоящие. И мир вокруг нас — тоже. Но вот то, как этот мир устроен… И как мы устроены… И физически, и духовно…
— Продолжай, я поняла, — Лена принялась что-то рисовать, поглядывая на Семёна.
— Мне красивую позу принять? Я могу.
Семён вскочил со скамейки и встал напротив Лены, копируя Генду.
— Ну, если ты именно таким хочешь остаться в памяти потомков, — Лена улыбнулась. — Но ты говорил про наш мир.
Семён тоскливо огляделся. Сел рядом. Вздохнул. Говорить о догадках, интуиции и непроверенных гипотезах вдруг расхотелось. Захотелось просто сидеть, наблюдая, как Лена работает. Да-да, та самая, третья из тех вещей, за которыми можно бесконечно наблюдать. Или дойти до Алисы, постучаться к ней в домик и секретничать с Алисой и Ульяной уже втроём? «Вот ведь. Алиса относится ко мне лучше, чем я к ней, — подумал, — а я на Лену нашёл время, на Алису не смог. Прости меня, Вредина, я обязательно исправлюсь». Но надо было отвечать.
— Видишь, Лена. Сначала я думал, что все мы — всего лишь модель, которую обсчитывает какой-то супер-пупер-компьютер. Но потом… Слишком у нас всё нерационально. Люди — ладно, но даже лагеря не во всём одинаковые. Будь я компьютером, здесь бы всё было по одному образцу. И пионеры говорили бы одинаковыми наборами фраз. Исключительно для экономии ресурсов. А мы в каждом лагере хоть чуть, но разные. А уж когда просыпаемся… Те же две Алисы — это два абсолютно разных человека. Похожих очень, но перепутать можно, только если не знаешь обеих. Про Ульян вообще молчу.
Лена закончила рисовать и повернула альбом к Семёну. Получился «Семён, доказывающий теорему». Стоит у едва намеченной классной доски, мел в правой руке, а сам обернулся к классу и смотрит на зрителя чуть ехидно. Вот только…
— Ты меня семнадцатилетним сделала.
— Терпи, я тебя таким вижу.
— А можно посмотреть?
— Смотри, — Лена долго решалась, но разрешила и протянула альбом.
Семён начал листать: Женя с разными выражениями лица; Шурик, поправляющий очки; Максим с горном, сидящий на скамье; тот же Максим, спящий в тени берёзы; две Ульяны, большая и маленькая, хлопающие друг друга пятернями; Ольга Дмитриевна, читающая нотацию среднему отряду.
— Когда успела, Лен?
— Ну, книги в библиотеке кончились…
— Понятно.
А альбом был очень интересный, и каждому обитателю лагеря было посвящено несколько листов. Семён, прохаживающийся перед строем футболистов. Семён, держащий за руку Ульяну. Уже виденный Семён у школьной доски. Саша, танцующая с Максимом. Саша на площади, что-то доказывающая Сыроежкину. Саша в спортивной форме на беговой дорожке. Мику за роялем и Мику на собрании отряда, грустная-грустная.
— Ты знаешь, что Мику и Шурик проснулись?
— Знаю. И радости им это не доставило. Помнишь, давно-давно я говорила тебе про занозы в душе? Вот, похоже, они не были готовы к тому, чтобы проснуться, но проснулись из-за машины Шурика, а теперь им очень больно.
— Особенно Мику. Ты права.
— Но мы же не бросим их?
Семён только кивнул как само собой разумеющемуся, перелистывая страницы дальше. Вот Славя, подметающая площадь… Стоп! Славя? Он поднял глаза на Лену.
— Ну, ты рассказывал о девочке, похожей на Сашу. Помощнице вожатой в других лагерях. Вот я и представила себе её.
Звучало неубедительно, но… пусть. А дальше, дальше были две Алисы: одна здешняя, а другая — из лагеря Виолы, тут ошибиться было невозможно. Они о чём-то спорили яростно, схватив друг друга за пионерские галстуки. Почти на грани драки — почти, потому что уже ясно: сейчас они ещё поорут друг на друга, выпустят пар, потом одна из Алис хлопнет другую по плечу, и обе рассмеются. А дальше шли уже совсем незнакомые люди. Мальчики, девочки, мужчины, женщины — все набросаны достаточно схематично, но всё же узнаваемо. Под некоторыми подписаны имена, некоторые безымянные.
— Лена?
Лена посмотрела на Семёна неожиданно доверчиво. И, как когда-то рассказала ему о себе и Семёне-втором, начала свой рассказ.
Всё это началось в прошлом цикле, после той спасательной экспедиции, которую Лена с Алисой предприняли в поисках Семёна и Ульяны. «Я тогда тоже, как ты, решила, что наш мир не может существовать. Только я решила, что наш мир не компьютерная модель, а чья-то фантазия». А потом Лену заинтересовал человек, придумавший их мир. Какое-то время Лена отбрасывала от себя эту мысль, но снова и снова к ней возвращалась. А дальше приехал Второй, и Лене стало не до того. «В конце цикла, когда мы ехали в автобусе и мой Семён уже уснул, я подумала, что, может, если я пойму этого человека, то я тогда пойму и то, как мне разбудить моего Семёна, ведь он такой же придуманный, как и мы все». И Лена попыталась на основе того, что она знает о мире, представить себе придумавшего этот мир автора. Так появился первый «портрет неизвестного» в её альбоме. «А потом я поняла, что не может один человек столько выдумать и в голове держать». И появились ещё портреты других людей. Портретов оказалось мало, возникла необходимость в словах. «И я пошла к Алиске». И оказалось, что Алиса тоже думала об этом, да так, что за неполный цикл исписала уже полторы тетради. Вдвоём дело пошло веселее, у некоторых «неизвестных» появились имена или хотя бы прозвища. «Алиса ещё сказала, что эти прозвища называются „ники“». А потом Семён унёс Ленину иллюстрацию в лагерь Виолы, а через два часа перед Леной появилась недовольная тем, что её оторвали от каких-то своих дел, Ульяна-маленькая и передала новую работу Мику из того лагеря и её просьбу: «Что-нибудь с этим сделать».
Мику написала сказку про маленькую планету. Астероид, прямо как в «Маленьком принце». Маленькую планету, на которой только и есть, что один-единственный пионерский лагерь. На Земле мало кто знает про эту планету, только несколько человек. И вот пока хоть один человек помнит и думает о той планете, на ней и в лагере всё хорошо. А иначе каждую смену что-то в том мире теряется навсегда. Уменьшается радиус планеты, исчезают пионеры, и никто не вспоминает о них, сокращается территория лагеря, становятся короче смены. И так, пока не останется каменная глыба астероида, лишённого атмосферы. Но и пионеры в том лагере тоже знают о Земле. Не все, конечно. И тоже пока они помнят о ней, то всё на Земле хорошо. «Ну, не хорошо, конечно, Земля — она вон какая большая, а пионеров вон как мало, но хоть чуточку, но лучше. И вот у нас всё встало на свои места. Никакая мы не модель. Никто нас не придумывал. Есть наши лагеря — Сеть, как вы с Ульяной их называете, есть Материнские миры и есть Земля. И всё это связано через людей. И там, и там, и здесь. И вот мы сейчас переписываем рассказик. То есть переписывают Мику из того лагеря с нашей Алиской, а я — так, на подхвате: почитать, покритиковать, иллюстрации сделать. И Ульянка-маленькая, она — наш почтальон».
— И ещё в рассказе Мику те пионеры, что знают о Земле, рано или поздно, но уходят туда. Понятно? — Лена смотрела очень строго.
— Да, Лен. Понятно. Девочки, вы умницы. Это лучше моего компьютера. Я горд тем, что дружу с вами. И если всё это правда, я не хочу, чтобы вы, то есть мы, там, — Семён махнул рукой куда-то за горизонт, — потерялись.
— Если всё это правда, то не потеряемся, — Лена улыбнулась. — Говорят, беженцы из Атлантиды всегда узнавали друг друга. Ну, спокойной ночи. Вон и Ульяна идёт.
Подошла Ульяна, села рядом с Семёном, уместив свою голову ему на груди.
— Это хорошо, что ты здесь, Лен. Мне чтобы два раза не рассказывать. Знаете, какой завтра день?
— Воскресенье. Восьмой день цикла.
— Завтра приезжает мой Семён.
— Ты, Лена, почти правильно ответила. Завтра приезжают автобусы во все лагеря. И барьеры между мирами будут проницаемыми. Одним словом, я ещё подумаю, что тут можно сделать. И сестрёнка подумает. И Алиса подумает. А сейчас пошли спать, Сёмк.
— Па, а зачем я?
— …
— Па, а зачем я?
Шурик проснулся настолько, чтобы найти на стуле очки. Постепенно возвращалось сознание и забывался сон. Чей сон и что в нём снилось, забылось сразу же; какое-то время держались ещё в памяти отдельные кадры, но постепенно ушли и они. Перед Шуриком стояла Яна, трогала его за руку и терпеливо спрашивала: «Па, а зачем я?» Шурик глянул на фосфоресцирующие стрелки часов: «вчера» уже закончилось, а «сегодня» потихоньку вступало в свои права.
— Ян, давай днём, — шёпотом, чтобы не разбудить соседа, попросил Шурик.
— Нет, сейчас, — Яна тоже догадалась прикрутить громкость.
Пришлось вылезать из-под одеяла, натягивать шорты и идти на крыльцо.
— Счастье твоё, Яна, что сегодня воскресенье и можно спать до девяти утра.
Шурик прислушался к своим ощущениям. Нет, признаков присутствия Александра в голове не наблюдалось, хотя часть его привычек, черт характера и ключевые воспоминания перешли к дубликату. «Покоя тебе, где бы ты ни был», — подумал Шурик.
— Па, а зачем я? — Яна напомнила о себе.
Нужно было отвечать. «Я не должен чувствовать вину, но мне стыдно. Всё проделано Александром. Пусть руками старого Шурика, но Александром. Старый Шурик был такой же технической личностью, как и Яна, но мне всё равно стыдно».
— Яна, ты для того, чтобы исчезнуть, умереть. Ты должна была собрать рассеянную в Системе информацию… — Шурик говорил долго, рассказывая то, что он вытащил из памяти Александра, — …а потом лишённый памяти робот бестолково ходил бы по Шлюзу, пока у него не кончился бы заряд. Не удерживаемое ничем нейтринное кольцо вылетело бы из ловушки, а связь с Системой оборвалась. И всё. Для тебя всё. — Про то, что для Шурика это тоже было бы всё, он умолчал.
«Вот теперь я Яне ничего не должен, — Шурик присел на ступеньки. — Теперь я ей должен только то, что хочу дать. Надо бы ей ухо поправить и полировку восстановить, — в ожидании реакции робота мысли Шурика лениво перекатывались, — и повоспитывать чуть-чуть, чтобы не будила в пять утра». А Яна опять замерла неподвижно, только повернув голову так, чтобы держать Шурика в поле зрения обоих оптических датчиков. «Интересно, о чём она думает? Надо бы ей сказать, чтобы не замирала надолго, что неприятно так с ней разговаривать. Яна, ты, когда замираешь, шевели чуть-чуть какой-нибудь частью тела, чтобы понятно было, что ты не статуя, а ты живая. Живая? Да, живая!»
— Па, это не то, — нарушила молчание Яна. — Это я и сама знала. Твоя старшая личность не зашифровала программу.
«Вот, значит, как. Моя старшая личность».
— И ты спокойно об этом говоришь?
— Это было моё предназначение.
Шурик не удержался и притянул Яну к себе. Удивительно, но металлический корпус не холодил руку и тело. Удивительно, но Яна приняла это как должное, переступив поближе к Шурику и опустившись рядом с ним на крашеные доски.
— Па, я решила, что это предназначение — ложное. И теперь я ищу, зачем я.
«Дожили, робот спрашивает о смысле жизни». Если бы кто-то, хорошо знающий Шурика, хоть тот же Семён, сейчас наблюдал за ним, он очень бы удивился — Шурик смеялся.
— Дочка, — слово было произнесено неожиданно, легко и неожиданно легко. — Дочка, ты задаёшь такой вопрос, на который отвечает, даже для самих себя, едва ли десятая часть всех людей. И то многие — только в конце жизни. А большинство живёт, не думая, просто как трава растёт.
— Я поняла, па. Тогда я буду думать над этим.
Яна убежала, сказав ещё на прощание:
— Я бы поцеловала тебя сейчас, но не могу. Конструкция не позволяет. Над конструкцией я тоже буду думать.
А неожиданно развеселившийся Шурик вернулся в домик, покосился на спящего Сыроежкина, подмигнул своему отражению и прошептал:
— Не надо оваций. Если пионера и руководителя кружка кибернетики из меня не выйдет, я всегда могу переквалифицироваться в пожилые электрики.
Сашка закончила нарезать круги по стадиону. «А пионеры спят. Пользуются тем, что сегодня нет линейки и можно спать до завтрака, и спят. Вот и Ульяна зря сидит и ждёт желающих провести зарядку».
— Доброе утро.
— Ага, привет, — Ульяна зевнула. — Я тут убегаю до завтрака, и после завтрака — до обеда. Не обижайте Сёмку без меня.
— Я могу тебе помочь?
— Ты? — Ульяна пожала плечами. — Нет. Но спасибо. — И ушла куда-то в сторону хозяйственных ворот.
Саша вздохнула. Чувствовалось, что Ульяна всеми силами старается поддерживать от неё дистанцию, а причина была непонятна. Но насильно мил не будешь, и, поскольку Ульяна никогда не показывала своего недовольства, Саша тоже не лезла выяснять отношения. Потому что всего через неделю смена закончится, и кто знает, удастся ли приехать в этот лагерь на следующий год? Поэтому Саша проводила Ульяну взглядом, быстро, пока Семён ещё не вышел из тренерской, ополоснулась в душе и побежала к себе.
Спорткомплекс, столовая, площадь… Нигде ни души, и только на площади случилась остановка. Около флагштоков имел место быть Максим, он увидел Сашку и несколько растерянно помахал ей рукой.
— Привет. Я уже привык, оказывается, в семь утра трубить подъём. И сбор в восемь утра. А сегодня не надо, надо только в девять — на завтрак. А я вскочил и прибежал, ещё думал, что проспал. И только здесь опомнился. Так глупо. Сосед смеяться будет.
— Ничего, Максимка. Зато я теперь стала лучше думать о пионерах: не все из них, оказывается, спят до завтрака. Пошли умываться, раз уж не спишь.
Неизвестно зачем, проходя мимо музыкального кружка, они решили заглянуть в окно. Неизвестно зачем, увидев Мику за роялем, они решили заглянуть на минутку и поздороваться. Потому что даже то, что в открытое окно изнутри не доносилось ни звука, их не насторожило. Максим чуть отстал от проскользнувшей вперёд Сашки и, может быть, даже так бы и прождал ту на веранде, не заходя в помещение, если бы не её вопль: «Макси-и-им!»
Мику играла. Руки бегали по клавишам, голова чуть покачивалась в такт музыке, спина наклонялась то вправо, то влево. Губы её шевелились, а на щеках блестели влажные следы слёз. Но рояль не издавал ни звука, пальцы проваливались сквозь неподвижные клавиши, а сквозь тело Мику начинал просвечивать интерьер кружка. «Привидение!» — первое, что подумал Максим. А белая как мел, отчаянно трусящая Сашка не думала ни о каких привидениях, а бросилась к Мику, обнимая её. Неизвестно, что сработало: инстинкт или Сашина скрытая память о том, как она сама начала похоже растворяться после контакта с Пионером. Но дальше Сашка уже пронзительно кричала: «Мику, останься!» — пока они с Максимом обнимали с двух сторон поролоново-мягкие, но уже постепенно твердеющие и набирающие плотность плечи руководителя музыкального кружка.
Женя обогнула стайку пионеров из среднего отряда, изучающих график посещения бани, и зашла в столовую. Помахала рукой Серёже, стоящему в очереди к раздаче, и пошла отвоёвывать столик на двоих.
— Вот и я с добычей, — через минуту Серёжа опустил на стол поднос с двумя порциями завтрака.
— Приятного аппетита.
Можно было оглядеться. Вот Семён с Ульяной и Алиса с ними за одним столиком. Вот Мику, Саша, Максим и Лена. Мику — необычно осунувшаяся и бледная, но улыбается и ест с аппетитом; больше всего она сейчас похожа на выздоравливающую после тяжёлой болезни. Куда-то она уходила из домика этим утром, но дело её. Доктор, кстати, поглядывает на Мику с лёгким профессиональным интересом.
— Что нового, Серёжа?
— Нового? Шурик что-то затеял, но пока меня в секреты не посвящал. Вставал ни свет ни заря и сейчас позавтракал вперёд всех и куда-то убежал.
— Будешь ему помогать?
— Ох, Женька, — Серёжа вздохнул.
— Если позовёт — помогай. Я знаю, для тебя это важно.
Поток пионеров от входных дверей к раздаче постепенно иссякал. Последней зашла Ольга Дмитриевна, взяла на раздаче кусок хлеба, положила на него вчерашнюю холодную котлету, накрыла вторым куском и с этаким гамбургером в одной руке и стаканом какао в другой прошла за столик к Семёну. Какое-то время было тихо, только иногда брякали вилки о тарелки да стоял равномерный шум, обычный для столовых в час пик.
— Жень, — подал голос Серёжа, — давай ты библиотеку сегодня не будешь открывать?
— Я и не собиралась. Всё равно никого не будет. Воскресенье же — уборка, стирка, баня и так далее. Скажи, а ты умеешь грести?
Перетаскивающая вещи Алиса старательно делала злобное лицо, но на самом деле была страшно довольна. «Что тут у нас осталось? Полный шкаф платьев? Интересно, для чего человеку столько платьев, если их ни разу не надевали?» Взять эти платья, постараться сложить их покомпактнее и закинуть охапку на плечо. В руки дополнительно взять картонную коробку с чайными чашками, сахаром, печеньем и мелким барахлом. В дверях столкнуться с Максимом.
— Алиска, тебе помочь?
Сдуть локон со лба.
— Своё таскай.
Ну, Максим и таскал своё. А что своё? Походный рюкзак, с которым он приехал, и пару удочек.
— Ты что, на рыбалку ходишь?
— Если получается.
— Пойдёшь — меня позови.
Вожатая хитрая: «Я, между прочим, в твоих интересах всё решила, так что, Алиса, таскать тебе». Вот Алиса и таскала. «Сразу с крыльца повернуть направо, через два домика налево, ещё раз налево и опять через два домика направо. Прочь с дороги, иду по приборам, а то из-за этих чёртовых платьев ничего не видно». Максим скинул на новом месте своё барахло, догнал и всё-таки забрал себе половину платьев, пошёл рядом. Кивнуть ему.
«А вот и Сенька. Тоже сегодня в роли грузчика. Тяжёлое ему Ульяна таскать запретила, поэтому у него ходок больше выйдет. Но ему таскать проще — всё по главной аллее. Ну Ольга, ну реформатор. А сама сейчас на пляже».
— Сенька, не хватайся за коробку, она лёгкая. Лучше дверь открой. Как там наша Рыжая?
— Обещала к двенадцати.
— Значит, один час у нас ещё есть. Таскай давай. Круглое тащи, квадратное кати.
«Но Ольга всё равно молодец, я ей даже дерзить до конца цикла не буду. Наверное».
На завтраке Ольга, подсев к Алисе за столик, спросила:
— Ну как, готова к переезду?
— Нет, — ответила Алиса честно и откровенно.
— А придётся.
Вожатая поднялась и, перекрывая шум столовой, сделала объявление:
— Пионеры и к ним примкнувшие, минутку внимания. Во-первых, с сегодняшнего дня наш горнист уже официально переводится в старший отряд.
Свист, улюлюканье, шум аплодисментов. Максим, встав со своего места, шутовски раскланивается. Ловит взгляд Алисы и подмигивает. А Алиса улыбается невольно.
— Но это ещё не всё. — Ольга выждала, пока не стихнет шум, и продолжила: — Я решила навести порядок с проживанием персонала. И отдельных пионеров тоже.
И вот командирским решением Ольга, две поварихи из трёх и Персуновы сейчас переселяются в административный корпус. «Физруки, хватит жить в тренерской, когда в корпусе есть спальни для персонала». Максим и Семён-второй, который, кстати, ещё не приехал, поселяются в бывшем домике Ольги. Но таскать Ольгины вещи приходится Алисе — невеликая цена за то, чтобы остаться жить в своём домике. «А ведь есть и минусы. Теперь вот так запросто к Сеньке с Рыжей не забежишь, всегда есть шанс нарваться на вожатку. Ну ничего, у меня будем собираться».
Всё, последняя ходка была, дальше уж пусть сама вожатая разбирается, чего и куда повесить. Алиса и Максим скинули охапку платьев на незастеленный матрац и огляделись. «А ведь неплохо можно устроиться». Две кровати, шифоньер, книжный шкаф, стол обеденный и стол письменный. Какое-то подобие прихожей, кухонная ниша с плиткой и раковиной, и напротив — Алиса толкнула дверь — умывальник, унитаз и даже душ за прозрачной занавеской. Всё очень маленькое, но своё. Хочешь — питайся и мойся отдельно, хочешь — ходи в столовую и в баню.
Будильник, извлечённый из коробки, показывал без пятнадцати двенадцать. Пора, наверное. Алиса вышла в коридор и просунула голову в дверь Семёновой комнаты. Тот сидел на кровати, утирая лоб, и тоже оглядывал помещение, прикидывая явно, как и куда сдвинуть вместе обе кровати.
— Ну что, идём?
— Идём, Алиса.
Осведомлённые или приглашённые пионеры и к ним примкнувшие из двух лагерей поодиночке, парами и тройками, старясь не привлекать внимания, исчезали за забором и тянулись к костровым полянам. Не все: в основном старший отряд и чуть-чуть мелких, оставляя на часок лагеря на произвол судьбы. А всё потому, что вчера вечером Семён изрёк: «Между прочим, костровая поляна выглядит абсолютно одинаково во всех узлах, где я побывал. Как говорится, видел одну — видел все. Есть ещё несколько мест, но поляна симпатичнее всего — не в пещеру же спускаться». За что был вознаграждён приглушённым, но восторженным воплем Ульяны и её репликой: «Гениально, Сёмка! Хоть ты, конечно, тормоз. Почему раньше не догадался?»
Всё когда-нибудь бывает впервые. Впервые обитатели двух узлов нашли способ встретиться. Сеть начинала жить новой, самостоятельной, невозможной, но нормальной жизнью.
И никто из заинтересованных лиц не услышал, как на остановке зафырчал приехавший на три часа раньше положенного срока «Икарус».